Ellenai (e11enai) wrote,
Ellenai
e11enai

Category:

Бурцев и Савинков

На моем любимом сайте http://librarium.fr/ru появился очередной номер журнала "Иллюстрированная Россия" с окончанием статьи В.Л. Бурцева "В сетях ГПУ".

Статья эта примечательна не только тем, что впервые открыла русскому эмигрантскому читателю глаза на провокационную деятельность ГПУ, но и тем, что она послужила краеугольным камнем позднесоветской чекистской мифологии.

В начале 1960-х годов, после хрущевских выступлений на XX и XXII съездах КПСС, перед советскими писателями и журналистами, связанными с органами госбезопасности, была поставлена задача противопоставить ежовско-бериевским палачам "хороших" чекистов времен Дзержинского. Однако задача эта была связана с известными трудностями: как рассказать о деятельности советской тайной полиции 20-х годов, не выдав ее профессиональных секретов?

Вот тут-то и вспомнили Бурцева. Благодаря его разоблачениям, операции "Трест" и "Синдикат-2" (поимка Савинкова) давно уже стали секретами Полишинеля для русской эмиграции. Так почему бы теперь не познакомить с ними и советского читателя, записав свой пассив в актив? Так появились на свет романы Льва Никулина "Мертвая зыбь" (1965) и Василия Ардаматского "Возмездие" (1968), впоследствии экранизированные.

Эти произведения изображают в развернутом виде то, что Бурцев изложил в двух коротких очерках. Но если у Бурцева, человека, воспитанного в понятиях XIX века, провокационные методы царских охранных отделений и большевицкого ГПУ вызывают одинаковое омерзение, то советские авторы подходят к этим методам с позиций двойной морали: в оценке провокаций царских жандармов они полностью сходятся с Бурцевым, зато аналогичные действия чекистов преподносят как подвиг.

Постсоветская эпоха ознаменовалась тем, что эта двойная мораль была успешно преодолена, остатки интеллигентского идеализма изжиты. Теперь бульдог скрещен с носорогом советский период российской истории объявлен естественным продолжением периода имперского, и деятельностью царской охранки принято гордиться так же, как и деятельностью ЧК—ГПУ—НКВД.

Начало см. здесь: Бурцев — разоблачитель "Треста"


Бурцев

В. Л. Бурцев

В СЕТЯХ Г.П.У.

Исповедь Савинкова

"История повторяется". — Первый визит Савинкова. — "Моя поездка в Россию решена." — Телефонный звонок Рейлли. — Первые сети Г.П.У.: Павлов и Федоров. — Соблазнители из Г.П.У.


"История повторяется"

ГПУ всегда было ГПУ. Дзержинские и Менжинские всегда были Дзержинскими и Менжинскими. По отношению к тем, с кем они боролись, у них всегда были одни и те же цели, одни и те же приемы борьбы:провокация, обман, подкуп, угрозы пытками...

Чем опаснее был враг, тем больше им занимались в Г.П.У. и тем на большее преступление оно готово было идти.

В Г.П.У. не провоцируют, не подкупают, не обманывают только тех, кто для них не опасен. На них Г.П.У. просто не обращает никакого внимания.

Не так давно Г.П.У. проделало ужасающие, совершенно невероятные вещи с Б.В. Савинковым, когда оно задалось целью заманить его в Россию и там вывести его "в расход".

Когда я накануне отъезда Савинкова в Россию говорил ему о возможности сложной провокации вокруг него, то он сказал мне, что мои предположения совершенно невероятны, и что на такую преступную и сложную провокацию неспособен даже "товарищ" Дзержинский. Но впоследствии ему пришлось убедиться, что мои тогдашние самые пессимистические предположения по поводу дела Савинкова были превзойдены ГПУ.

На истории с Савинковым можно видеть, какие сложные ловушки были пущены в ход ГПУ, чтобы обмануть его: подделывали документы, посылали за границу провокаторов, которым разрешили для их успеха заниматься революционной борьбой и помогать эмигрантам во всем вплоть до организации террористической борьбы, затрачивали на эту провокацию громаднейшие государственные средства, разрешали для целей их провокаций пользоваться услугами государственных учреждений в России и за границей и т. д. Было пущено в ход все, чтобы только опутать и обмануть Савинкова.

Когда в последнее время я имел возможность ближе познакомиться с тем, что Г.П.У. проделало с В.В. Шульгиным, с Рейли и др., я вспомнил историю Савинкова и невольно сказал себе: "история повторяется!", и я понял, в каких сетях ГПУ находится эмиграция.


Первый визит Савинкова

В конце июля 1924 г. ко мне неожиданно пришел Савинков, и сказал, что он хочет со мной наедине переговорить об очень серьезном деле. Когда он убедился, что никто не помешает нашему разговору, он сказал мне:

— Я еду в Россию и пришел к вам исповедоваться как бы на духу. Прошу вас об одном: выслушать меня до конца!

Савинков, как это я сразу понял, пришел ко мне с твердо принятым решением через несколько дней ехать нелегально в Россию. Он, как об этом мне заявил с самого начала, — не имел в виду выслушивать от меня советов — ехать или не ехать, и не искал у меня никакой помощи.

Савинков рассказал мне о том, что у него есть революционная организация, действующая в России, и что главные ее члены вполне признают его руководство и готовы идти за ним всюду. У них имеются огромные связи в высших большевистских правительственных и партийных сферах, в красной армии и даже в ГПУ. Они сильны и в любой момент могут совершить переворот, когда угодно. В данное время они не решаются это сделать только потому, что не надеются долго удержать власть в своих руках. В ближайшем будущем им предстоит принять очень важные политические решения, — вот почему они выписывают его к себе в Россию. У них прекрасно поставлена граница и они совершенно уверены, что он сможет благополучно съездить к ним на совещание.

Выслушав Савинкова, я откровенно сказал ему, что я совершенно отрицательно отношусь к планам его организации и что они мне кажутся фантастическими.

Свои возражения Савинкову я кончил общим замечанием, что если ему в жизни удавалось принимать участие в террористических актах большого значения и он способен был воодушевлять отдельных людей и руководить ими, то ему никогда не удавалось и никогда не могут удасться никакие сложные заговоры. В данном случае, при поездке в Россию его ждет грандиозный провал, если он только рассчитывает там руководить какими-нибудь сложными революционными организациями.

Эти мои слова, видимо, сильно задели Савинкова, и он даже побледнел от того внутреннего волнения, с которым выслушивал больно задевавшие его мои замечания.

Но это меня не остановило. Я указал ему, что его организация, несомненно, проедена провокацией, и если она до сих пор не ликвидирована большевиками, то только потому, что это не входит в планы ГПУ.


"Моя поездка в Россию решена."

Продолжать наш спор о целесообразности поездки в Россию для переворота, очевидно, было бесполезно. Это понял Савинков, и как бы в виде уступки мне, он стал говорить, что хотя его организация и ставит себе целью устройство обширного заговора, но что он, Савинков, сумеет заставить своих товарищей отказаться от этих сложных планов и ограничиться только террором. Затем он еще упростил задачи, предстоящие пред его организацией, и стал говорить только об отдельном покушении на одного из крупных большевиков. Он сказал, что для этого у него есть и технические средства — у него за границей была возможность получить динамит, — есть и люди, готовые совершить террористический акт, и что по приезде в Россию, он сможет сейчас же настоять на немедленном его совершении.

Я снова начал было убеждать Савинкова бросить мысль о поездке в Россию, постараться изменить условия личной жизни в Париже, заняться агитацией против большевиков за границей, для чего у него было много данных, и в будущем готовиться, при лучше сложившихся обстоятельствах, ехать в Россию для той же задачи.

На это Савинков самым решительным тоном, на который он часто был действительно способен, сказал мне, как бы отчеканивая каждое свое слово:

— Моя поездка в Россию решена. Оставаться за границей я не могу. Я должен ехать! Я не могу не ехать!

Я и без него знал, что условия дальнейшего его существования за границей, благодаря тому, как сложилась его личная жизнь за последнее время, сделались для него более чем тяжелы, и даже невозможны.

Впоследствии я еще обстоятельнее узнал, в какие тяжелые условия поставил себя в это время Савинков за границей, и еще лучше понял его слова, сказанные мне о том, что оставаться за границей он не мог.

Тут были и чисто семейные запутанные отношения, и денежные затруднения. В ближайшем будущем, через каких-нибудь несколько недель, предвиделось для него еще более тяжелое положение, и, по-видимому, нельзя было бы придумать выхода из запутавшихся условий, помимо радикальной ломки образа жизни. На это, очевидно, у Савинкова не было сил и не хватало характера, да и не было желания.

Я видел полную бесполезность отговаривать Савинкова от поездки в Россию, и стал только настаивать, чтобы он, отправляясь в Россию, знал, что он едет с минимальными шансами на успех.

Савинков, очевидно, внутренно считал, что я прав и, помолчав несколько минут он, как бы подводя итоги моим словам и своим мыслям, сказал мне:

— Я еду в Россию, чтобы в борьбе с большевиками умереть. Я знаю, что в случае моего ареста меня ждет только расстрел. Я покажу сидящим здесь, за границей (он назвал несколько фамилий известных с.-р.), как надо умирать за Россию. Своим судом и своей смертью я буду протестовать против большевиков. Мой протест услышат все.

Его слова глубоко меня взволновали. Я сказал ему, что если он обдумал серьезно свое решение и убежден, что до конца сумеет остаться верен ему, то его поездка в Россию, суд над ним, его смерть будут иметь огромное значение в истории борьбы с большевиками.

Далее мы стали говорить не столько об его поездке и об его организации в России, сколько о том, как он будет держаться на процессе.

Общие замечания о большевиках, которыми мы с Савинковым обменивались в этом разговоре, показали, конечно, что мы одинаково смотрим на них и на борьбу с ними. Мы не разошлись в признании необходимости бороться с большевиками всеми средствами и более всего вспоминали при этом деятельность партии Народной Воли.

Савинков, зная меня, конечно, и не пришел бы ко мне "исповедоваться" перед отъездом в Россию, если бы по отношению к большевикам он допустил возможность в чем-либо разойтись со мной.

Но зато, когда мы касались других вопросов, я заметил в Савинкове особую нервность, какой раньше у него не было. Видно было, что по этим вопросам у него в последнее время много накипело и как-то рвалось наружу. В его резких замечаниях было много верного, но и были преувеличения.

С негодованием говорил мне Савинков, например, об отношении наших союзников к белому антибольшевистскому движению, с одной стороны, и к большевикам с другой. Он тогда многое сказал мне из того, что я потом прочитал в его речи на суде у большевиков, — были даже те же самые выражения. Но он, впрочем, иногда соглашался со мною, когда я смягчал его нападки на союзников, и указывал ему, что нам и теперь часто бывает необходимо идти с ними вместе в борьбе с большевиками.

С негодованием говорил он о многих ответственных представителях белого движения, что они ничего не поняли и ничему не научились. О них он говорил, как о людях безнадежных и, по-видимому, не соглашался с поправками, которые я вносил в его отзывы.

С негодованием говорил он и о представителях левых движений, кто во времена царизма проповедовал террор, а теперь отреклись не только от террористической борьбы с большевиками, но даже вообще от революционной борьбы с ними.

У него, таким образом, еще за границей была уже подорвана вера в тех, с кем он до того времени работал, и свои надежды он стал возлагать только на новое демократическое революционное движение в России и, в частности, на свою организацию, которой придавал огромное значение. Он говорил, что если вернется за границу из России со щитом, то широко поставит борьбу с большевиками, опираясь на представителей молодого, революционного движения.

Передо мной был революционер, требующий прежде всего революционной борьбы с большевиками, демократ, республиканец, антибольшевик, ярый антимонархист, — человек озлобленный, очевидно исстрадавшийся — с огромным честолюбием, безграничным самомнением, твердо верующий в свою звезду и с огромными планами в будущем.


Телефонный звонок Рейлли

Через несколько дней Савинков еще раз пришел ко мне поговорить и окончательно проститься.

Об условиях его выезда из Парижа и переезде границы мы говорили мало.

Прощался я с Савинковым без большой надежды с ним еще раз когда-нибудь встретиться. Мне казалось, что только случай может его спасти от ареста и, следовательно, от расстрела.

Но вскоре, уже после ареста Савинкова, я узнал, что его отъезд из Парижа произошел при более сложных обстоятельствах, чем это я мог предполагать на основании разговора с ним.

Недели через две меня вызвали к телефону. Я спросил, кто со мной разговаривает и услышал по телефону:

— Я — Рейлли. Вы помните меня?

Я ответил, что помню. Несколько лет перед этим я встретился с ним в Англии и расспрашивал его об его участии в деле Локкарта. Но дел с ним у меня никогда никаких не было. От Савинкова я слышал о нем очень хорошие отзывы.

— Случилось огромное несчастье, — взволнованно говорил мне Рейлли. — Вы, конечно, понимаете, о ком речь идет. Получена телеграмма из России. Но сообщение явно ложное. Говорится о том, что он на суде признал большевиков.

На этом наши разговоры по телефону прекратились, и мы назначили свидание.

Рейлли более многих был посвящен в обстановку поездки Савинкова в Россию. Его рассказы, рассказы еще нескольких лиц, посвященных в поездку Савинкова и переписка с его товарищами в Варшаве позволи мне впоследствии точно установить картину его отъезда.


Первые сети Г.П.У. — Павлов и Федоров

Поездку Савинкова в Россию организовали двое приехавших из России членов той организации, о которой все время он мне говорил: — Павлов и Федоров. Они не в первый раз приезжали в Париж к Савинкову. Их обоих Савинков знал давно по Варшаве, как активных антибольшевиков. Оба они прехали с письмами от хорошо известного Савинкову одного из главных его агентов, некоего полковника Павловского. С этим Павловским Савинков был тесно связан еще в Варшаве. Затем Павловский побывал в России, участвовал в самых рискованных нападениях на большевиков, беспощадно истреблял их при нападениях. Снова приезжал в Париж для переговоров с Савинковым и оттуда опять уехал в Россию для участия в восстаниях. Из России он регулярно переписывался с Савинковым, и Савинков на него смотрел, как на одного из самых доверенных и надежных своих товарищей, работавших в России.

Против одного из этих приехавших из России, Павлова, как оказывается, тогда же сильно предостерегали Савинкова и Рейлли, и Деренталь и некоторые другие. Они заподозрили в нем агента ГПУ. Но привезенные им из России письма Павловского, продолжавшего будто бы нелегально работать в России, рассеяли сомнения. В это время никто еще не знал, что Павловский работал в качестве агента ГПУ. Только теперь выясняется история предательства Павловского.

Вернувшись из-за границы, Павловский принял участие в партизанских нападениях на большевиков и в отдельных экспроприациях, но затем был арестован. Для ГПУ он был, конечно, смертником. Ему на выбор предложили: или смертную казнь, или действовать по указанию ГПУ. Он выбрал второе. И вот под диктовку ГПУ он продолжал писать письма за границу к Савинкову в том же духе, как это было нужно для ГПУ.

Письма Павловского придавали особую достоверность всем рассказам Павлова. Некоторые из них, получавшиеся Павловым из России уже в Париже, по-видимому, были продиктованы самим Павловым.

В последние дни, когда можно было ожидать, что Савинков будет колебаться — ехать или не ехать, ему Павлов передал письмо Павловского о полученных после одной экспроприации нескольких миллионах рублей. В своем письме Павловский настаивал на необходимости приезда Савинкова в Россию, так как эти деньги могут быть переданы теперь только ему, а не кому-либо другому. Сам Павловский, несмотря на самое настоятельное требование Савинкова, не мог приехать в Париж к нему для личных переговоров, потому что он был серьезно ранен при экспроприации этих денег и лежал больным у своих друзей под Москвою.

Тогда этой версии, придуманной Павловским, все поверили.

Павлов передал Савинкову от его организации из России для его поездки до 20 000 франков.

Кроме Савинкова, с Павловым и Федоровым вели в Париже переговоры и Рейлли, и Деренталь, и еще несколько других лиц. Обстановка, созданная письмами Павловского из России, настолько подействовала на всех провожавших Савинкова, что они как бы отказались от своих прежних подозрений против Павлова и все с надеждой провожали Савинкова вместе с ним.

Уверенность в блестящей установке переправы людей в Россию и серьезности организации были таковы, что Савинков и его товарищи смотрели на его поездку в Россию, как на более или менее безопасную.

Савинков решился ехать не один, как я предполагал. Вместе с ним поехал и Дикгоф-Деренталь, старый, наиболее близкий товарищ Савинкова, и жена Деренталя. Они все вместе выехали из Парижа, вместе ехали по Германии, были в Берлине, затем на два дня остановились в Варшаве, где Савинков виделся с ближайшими своими товарищами, и оттуда по чужим паспортам поехали в Россию.

С ними ехало еще двое: Павлов и Федоров, оба члены ГПУ — и, понятно, за ними следом наблюдали и со стороны другие чекисты, — и с нетерпением ждали их приезда в ГПУ в Москве.

Здесь кончаются точные сведения о поездке Савинкова. Далее идут отрывочные рассказы более или менее достоверных свидетелей и догадки разных лиц. Во всем этом много темного, недоговоренного, много пробелов, что и послужило основой для создания различных легенд о Савинкове.

Когда Савинков со своими товарищами переехали границу, и остановились в одном из ближайших городов, Павлов и Федоров сбросили маску и сами заявили Савинкову, что он арестован. Арестованы были Деренталь и его жена.

Об их аресте дано было знать в Москву и оттуда приехали трое особоуполномоченных от ГПУ для допросов. Савинкову было объявлено, что над ним назначается немедленный чрезвычайный суд, и всем было понятно, что его ожидает.

Савинков, говорят, спокойно встретил свой арест и, по-видимому, примирился с участью, которая его ожидала.


Соблазнители из Г.П.У.

Но приехавшие из Москвы представители ГПУ повели с Савинковым совсем иные переговоры, чем те, кто его арестовали.

Они прежде всего сказали Савинкову, что говорят с ним, как с старым революционером, социалистом, который только по недоразумению вместе с белыми боролся с большевиками. Сами большевики, конечно, понимают, что весь проделанный ими опыт в России потерпел полный крах, что никакого коммунизма в России нет и нельзя надеяться создать его в сколько-нибудь близком будущем. Если монархистам удастся их свергнуть и они придут к власти, то, конечно, они перевешают всех большевиков и всех левых, в том числе и таких, как Савинков, а в России надолго воцарится реакция. Следовательно, спасение революции заключается в общей борьбе коммунистов и социалистов с белым движением, а потому нужно теперь же к власти привлечь и таких демократов и социалистов, как он, Савинков. Это прекрасно понимают большевики, работающие в ГПУ, но поставить так борьбу с белыми им мешают доктринеры и негодяи, вроде Зиновьева и Троцкого. В ГПУ стремятся так или иначе отделаться от них и надеются, что это им удастся. Поэтому такой революционер, как он, Савинков, должен идти к ним навстречу и помочь им в этой борьбе. Будет очень жаль, если он будет расстрелян. Они хотели бы его спасти, но, понятно, что спасти его им невозможно, если он не согласится на их условия. Они предложили ему только одно: на суде открыто признать большевиков, и за это они гарантировали ему, что смертная казнь будет ему отменена, а со временем он будет совсем амнистирован и вместе с ними сможет принять участие в борьбе с Зиновьевым.

Вот основа тайного договора Савинкова с ГПУ.

Ему тогда же было обещано, что на суде не будет даже поднят вопрос о том, зачем он поехал в Россию. Будет умолчено, зачем с ним ехал Деренталь и его жена, что они не будут даже привлечены к делу, что будет скрыто все, что ГПУ знает об истинной цели приезда Савинкова в Россию.

Трудно сказать, верил ли Савинков хоть на минуту этим своим соблазнителям из ГПУ. Но он, очевидно, решил, что он сможет их использовать для своих целей. Он всегда считал возможным для своих планов пользоваться борьбой среди большевиков и надеялся, что и в данном случае ему удастся, опираясь на одних большевиков, бороться с другими.

После своих разочарований за границей в тех, на кого он раньше надеялся, Савинков пришел к убеждению, что его товарищи, работающие в России, смогут использовать эту внутреннюю борьбу большевиков между собою, и на этом строил свои планы. И вот теперь, очутившись в тюрьме у большевиков, он решил, что обстоятельства дают возможность ему самому сыграть главную роль в такой двойной игре. Он верил в себя и свою звезду и надеялся, что играя с Г.П.У., он сможет осуществить свои грандиозные планы. С этой безумной верой в свои силы он пошел на переговоры с большевиками.

Договор Савинкова с ГПУ был заключен за несколько дней до суда. До сих пор не опубликованы тексты показаний, данных в это время Савинковым и Деренталем, — и мы не знаем, что они заключают. Очень вероятно, что они явились только подтверждением всех сведений, данных о Савинкове, Дерентале и их делах Павловским, Павловым и другими.

Ни в обвинительном акте, ни на суде даже не упоминалось имя Деренталя, ближайшего помощника Савинкова, приехавшего с ним для тех же целей. Это, конечно, устанавливает, что договор с Г.П.У. заключен был не только Савинковым, но и Деренталем.

После краткого ареста Деренталь стал жить с женой на свободе, а в последнее время он состоит при г-же Каменевой и в числе других чекистских гидов обслуживает тех иностранцев, которым большевики желают втереть очки. Это тот самый Деренталь-Дикгоф, убийца Гапона, который затягивал петлю на его шее в Озерках в 1906 г. Тогда он собственноручно повесил Гапона за то, что тот завязал сношения с охранниками, а в настоящее время он сам продал большевикам всего самого себя и сделался их профессиональным чекистом!

Деренталь и его жена, когда узнали, что Савинков решился признать большевиков, с ним вполне согласились.

Деренталь, как и Савинков, считался у большевиков смертником. Он участвовал всегда во всех фазисах борьбы Савинкова с большевиками. Его участь несомненно должна была быть одной одинаковой с участью Савинкова.

Большевики сдержали данное слово Савинкову. Они его не казнили. В тюрьме он содержался в таких условиях, в каких в Совдепии политических не держат. Из тюрьмы Савинков вел переписку с своими родными и друзьями, написал открытое письмо ко мне и Пасманику. Этой переписке ГПУ придавало такое значение, что письмо ко мне было напечатано в большевицких изданиях в автографе.

Большевики не выполнили только того, чего от них ждал Савинков, но чего они ему, в сущности, официально и не обещали.

Они его не амнистировали и не освобождали из тюрьмы 8-9 месяцев. Не амнистировали они его потому, что никакой борьбы с Зиновьевым общим фронтом с ним никогда вести и не хотели, в искренность признания их Савинковым не верили.

Савинков понял, что его надежды обмануть тех большевиков, которые предложили ему совместно бороться с Зиновьевым, не удались и никогда не удадутся. А кроме того, он получил с воли совершенно категорическое заявление, что на его признание большевиков все его бывшие друзья смотрят не только, как на ошибку, но как на преступление, и этого преступления никогда ему не простят.

Надо знать Савинкова, чтобы понять, что когда он увидел, что разбиты его планы навсегда, он не захотел больше жить и решил покончить с собой.

В Россию Савинков ехал с планами революционной борьбы с большевиками и в случае ареста он решил своей смертью протестовать против большевиков.

В тюрьме, перед судом, он на минуту допустил возможность попытаться нанести удар одним большевикам, опираясь на других. Его авантюристическая натура позволила ему решиться на этот роковой шаг.

Но ему скоро пришлось убедиться в своей непоправимой, ужасной ошибке и больше, чем в ошибке — в преступлении. Потерявши всякую надежду как-нибудь исправить свою последнюю ошибку, он решился покончить с собой и при первой возможности он выбросился из пятого этажа.

* * *

Так кончилась жизнь революционера Савинкова, уловленного ГПУ при помощи тех же приемов, которые были применены еще так недавно по отношению к другому флангу эмиграции — правым и монархистам.

Правда, к нему были подосланы другие лица с другими программами, другими лозунгами, но с теми же неизменными приемами мировой планетарной провокации, которые служат обычной приманкой для уловления в сети ГПУ.


"Иллюстрированная Россия", 1927, № 42 (127), 15 октября
Tags: Бурцев, Савинков, история спецслужб, русская эмиграция, старая периодика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments