Ellenai (e11enai) wrote,
Ellenai
e11enai

Category:

А.Н. Толстой в Барвихе

Малоизвестный очерк эмигрантского историка Бориса Прянишникова, написанный по рассказам его жены Ксении Николаевны, близко знавшей А.Н. Толстого в 30-е годы.

1091101.jpg
А.Н. Толстой в своем кабинете на даче в Барвихе. 1939–1940 гг.


Б. Прянишников

А.Н. ТОЛСТОЙ В БАРВИХЕ

О писателе Алексее Николаевиче Толстом в эмигрантских журналах и газетах написано немало. Признавали его большой талант, но не прощали ему советской Каноссы. Может быть, в душе он и сам себе не прощал, но это — его тайна.

Малая Советская Энциклопедия называет его "русским советским писателем" и отмечает, что Октябрьскую революцию Толстой "сначала принял враждебно. В 1918—23 был в эмиграции. По возвращении в СССР принял активное участие в строительстве социалистической культуры".

Возражать не приходится. Вопреки внутренним убеждениям А. Толстой пошел на компромисс с советской властью и в рядах советских писателей занял одно из виднейших мест. Художник слова, одаренный, трудолюбивый и влюбленный в свое писательское ремесло, он и под сенью серпа и молота писал в основном хорошо, хотя и должен был приспособляться к эпохе "великого Сталина".

О Толстом как человеке и писателе я узнал многое из рассказов моей жены Ксении Николаевны, урожденной Бонафеде.

В марте 1928 г. Ксению уволили со службы, несколько месяцев она была безработной, а затем ее приняли на работу в ленинградский госстройтрест № 4. Начальство в бухгалтерии было из "бывших людей", работалось легко и даже приятно. Под шумок рассказывали антисоветские анекдоты и не чуяли приближения грозы. После "великого перелома" 1928 г. обстановка резко изменилась в худшую сторону. Начались притеснения, угрозы, репрессии.

В ту пору моя будущая жена была очень дружна с Милей Крестинской — Людмилой Ильиничной. Впоследствии эта дружба оказалась полезной, когда с матерью моей жены, Ларисой Ивановной, стряслась беда.

Вернувшись в СССР, Алексей Толстой жил одно время в Царском Селе. Какой-то головотяп из новых власть имущих решил изменить "идеологически чуждое" название Царского и придумал ему новое — Детское Село. Дети, разумеется, к этому идиотскому названию никакого отношения не имели. Позже, в 1937 г., Детское Село было переименовано в город Пушкин.

В Царском Толстой жил в удобной квартире. Царское Село с его дворцами и парками располагало к творчеству, и тут писатель плодотворной работал. Здесь в 1929 г. он начал писать "Петра Первого".

Толстой был тогда женат на Наталье Васильевне Крандиевской, писавшей хорошие стихи. В Царском Толстому понадобилась секретарша, и Крандиевская нашла подходящую кандидатуру в лице Мили Крестинской.

Миля была молода, красива, привлекательна и добра. К своим секретарским обязанностям она относилась с должным усердием и никаких видов на Толстого не имела. Зато на нее имел виды Алексей Николаевич. Как-то раз, собираясь на отдых в Сочи, он предложил Миле поехать вместе. Смущенная Миля вскрыла конверт, в нем оказалась фотография Толстого с предложением руки и сердца: "Людмила, будьте моей женой". Размышляла Миля недолго и согласилась. Случилось это летом 1935 г. И в августе того же года, оплакивая двадцатилетнюю любовь в трогательном до слез стихотворении, 47-летняя Крандиевская рассталась с изменившим ей мужем. К ее страданиям Толстой отнесся невозмутимо спокойно. А Милю он буквально боготворил, баловал ее, исполнял все ее желания.


1936.jpg
А.Н. Толстой с женой Людмилой Ильиничной. 1936 г.


В один прекрасный день "великий Сталин" выразил пожелание — жить Алексею Толстому в Москве. Толстые переехали в Москву, им отвели комфортабельную квартиру недалеко от Александровского вокзала, переименованного большевиками в Белорусский.

Но для творчества это место Толстому не подходило. Похлопотав где нужно, он получил в свое распоряжение дачу в Барвихе, ставшей из прежнего скромного села местом отдыха для представителей "нового класса". Толстые поселились на даче, которую раньше занимал вычищенный из партии бывший наркомзем Чернов. Квартиру в Москве Толстой сохранил за собой. Хотя в компартию он не вступил, Сталин облагодетельствовал его званием депутата Верховного Совета СССР, когда над страной взошло "солнце сталинской конституции". Московская квартира стала приемной депутата Толстого. Обычно в ней сидела секретарша, а Толстые останавливались, когда приезжали из Барвихи в Москву.

"Когда мы убили Кирова, нас и многих других выслали из Ленинграда". Так иронически говорила моя жена, вспоминая те трудные дни, когда "бывших людей" выслали из Питера. Пройдя через унизительные допросы и издевательства в органах НКВД, Лариса Ивановна и Ксения избрали местом ссылки Пермь. Распродав за бесценок остатки своих хороших вещей, в апреле 1935 г. они прибыли поездом в Пермь. Здесь в транспортном отделе НКВД они узнали, что Пермь — "город режимный", стало быть, для "врагов народа" неподходящий. Ксения бегала из одного учреждения в другое, и всюду ей говорили: "Уезжайте отсюда поскорее". Но куда ехать? Посоветовались и решили поселиться в Орле.

Близость Орла к Москве давала Ксении возможность изредка бывать в Барвихе у Толстых. Там ее принимали радушно, предоставляли ей комнату наверху дачи, где жила теща Толстого, Полина Дмитриевна.

Тещу свою Толстой не любил и чувств своих не скрывал:

— Знаете, Полина Дмитриевна, я вас не люблю. Но бесконечно вам благодарен за то, что вы родили мне Людмилу.

Ксения пользовалась расположением Полины Дмитриевны, но многое о жизни Толстых узнавала и от Мили.

А. Толстой был и остался барином, привыкшим жить удобно и на широкую ногу. Зарабатывал он хорошо и не скупился на приобретение красивой обстановки для своей дачи. Его стиль был — старинная мебель красного дерева или дубовая и особенно чиппендейл. Столовая выглядела шикарно — красивое дерево, если нужно было, подправленное краснодеревщиком, роскошная люстра над столом, буфет, ломящийся от хрусталя, отечественного и розенталевского фарфора, множества изящных вещиц, купленных в комиссионных магазинах. Все это со вкусом и пониманием толка в вещах.

По соседству со столовой — ценная библиотека, в ней было много редких и дорогих книг. Конечно, и книжные шкафы были красивыми и солидными. Тут Толстой в кругу семьи и друзей читал отрывки из новых произведений. Читать он любил и читал мастерски.

Над столовой был расположен его рабочий кабинет. Обычно свою работу Толстой начинал, стоя за откуда-то добытой редкостной конторкой "Louis XV". Сперва обдумывал очередную главу, делал заметки, а затем усаживался за просторный письменный стол и начинал печатать на пишущей машинке. Закончив печатание обдуманного, опять переходил к конторке, задумывался, набрасывал очередные заметки и возвращался к пишущей машинке. Тревожить его в эти часы не полагалось, писал он, словно священнодействовал.

Здесь он закончил трилогию "Хождение по мукам", здесь же продолжал писать исторический роман "Петр Первый", писал и другие произведения. На "Петра" он затратил много времени, изучая большое количество архивных материалов и документов, охотно ему предоставляемых. "Петр" давался ему нелегко, ведь это была не только другая эпоха, но приходилось учитывать и современную жизнь со всеми ее подводными камнями.


dacha-alekseya-tolstogo-v-barvihe.jpg
Дача А.Н. Толстого в Барвихе


В декабре 1939 г. Совнарком принял постановление о присуждении Сталинских премий, в том числе и по художественной литературе. Когда по радио диктор оглашал имена лауреатов, Толстые с замиранием сердца ожидали, будет ли премия Алексею Николаевичу? Список был длинный, а имени Толстого все никак не называли. И вдруг диктор возвестил о присуждении Толстому Сталинской премии первой степени — 200 тысяч рублей — за роман "Петр Первый", тогда еще далеко не законченный.

Радости и восторги было трудно описать: премия подоспела вовремя: в эти дни Толстой настолько издержался, что вынужден был занять деньги у Полины Дмитриевны и даже у кухарки Паши. В безденежье его вогнала поездка в 1940 г. в "освобожденный" Львов. Там он накупил множество разных вещей, истратив десятки тысяч рублей на серебро, дорогие вина, роскошные скатерти и салфетки с монограммами.

Рассматривая скатерти, Полина Дмитриевна обратила внимание Толстого на чужие инициалы. Зять возразил:

— Ведь не в инициалах дело, а в короне. Корона-то графская!

В Барвихе жилось удобно и привольно. В распоряжении Толстых были кухарка Паша, горничная Лена, шофер и садовник. В гараже стояли два автомобиля — роскошный "студебеккер", "форд" же служил больше для хозяйственных надобностей. К своей прислуге Толстые относились хорошо, прислуга тоже была ими очень довольна и любила их.

Наезжая в Барвиху, Ксения рассказывала о том, как тяжело живется в провинции. За хлебом очереди, колхозники покупают хлеб в городе, жителям городов все время чего-то не хватает. Кухарка Паша удивлялась:

— Да как же это так. Вот Алексей Николаевич недавно говорил, что у них в Верховном Совете хотят провести закон о бесплатной раздаче хлеба населению.

Когда Ксения рассказывала Толстому о действительном положении вещей в провинции, он тоже слушал ее с оттенком недоверия.

Паша закупала продовольствие в закрытом распределителе. Обычно находилось все, нужное для стола Толстых. Хотя все же однажды Паше пришлось делить курицу пополам с другой претенденткой. Но это — случай исключительный. Как правило, на столе Толстых бывало все, что заказывали Миля и Полина Дмитриевна.

Советскую пропаганду Толстой не любил. Как-то раз, когда диктор разглагольствовал о прелестях марксизма, Толстой раздраженно сказал:

— Ксения, заткните им глотку! Выключите радио, они мне надоели своей трескотней!

Жизнь Толстых протекала в окружении складывавшегося тогда "Нового класса". Как-то на одном приеме Толстые встретились с Н.Н. Крестинским, большевиком и бывшим полпредом в Берлине. Толстой представил ему Милю и сказал:

— Это ваша родственница, урожденная Крестинская, дочь полковника.
— Да, как будто был у нас в роду такой полковничек.
— Поосторожней, — вспыхнула Миля, — вы говорите о моем отце, он был полковник гвардии!

Крестинский слегка смутился.

Толстые дружили с маршалом Тухачевским и даже с Ягодой. Невестка Максима Горького, красавица Тимоша, была любовницей Ягоды, а ее муж Макс больше пьянствовал и почти не вылезал из автомобиля. Поначалу связь Ягоды с Тимошей скрывалась, но после смерти Макса они ее уже не маскировали. Тимоша прекрасно одевалась, за ее туалетами следили московские модницы. Хорошо одевалась и Миля, на ее наряды Толстой денег не жалел.

Когда в опалу попали Тухачевский и Ягода, Толстой был, естественно, встревожен. Но "черный ворон" за ним не приехал. Видимо, у Сталина он был на особом счету.

После ареста Ягоды насмерть перепуганная Тимоша приехала к Толстым со своими страхами. Толстой ее успокоил:

— Не волнуйтесь, милая Тимоша, помните, что вы мать внучек Горького. С вами ничего не случится.

И действительно, Тимоша не пострадала, разве что у нее отобрали Горки, где жил Ленин, а затем, после своего возвращения в СССР, ее свекор, Максим Горький. В Москве Тимоша жила в просторном особняке, ранее принадлежавшем Рябушинскому. Здесь она растила дочерей, дала им прекрасное образование, ее дочери жили как принцессы.


litfond.jpg
А.Н. и Л.И. Толстые на даче в Барвихе


Толстые нередко бывали в Большом Кремлевском дворце на приемах, устраивавшихся Сталиным. Были и на приеме дипломатического корпуса. когда Сталин затеял дружбу с Гитлером. В угоду Гитлеру еврей М.М. Литвинов был вынужден уступить свой пост В.М. Молотову. У Толстых сложилось впечатление, что своей новой роли Молотов стеснялся. И неудивительно: такой крутой поворот во внешней политике озадачил не только иностранных дипломатов, был озадачен и сам новый нарком иностранных дел.

Были Толстые у Сталина и на новогодней елке. Ужин был сервирован в двух залах. В большом, за маленькими столиками, разместились гости, рядом, в меньшем — Сталин и его ближайшие сотрудники по Политбюро.

За столиком Толстых сидели артист Малого театра Пров Садовский, его жена, Тимоша, вдова Макса Пешкова. Столики были великолепно сервированы, ужин вышел на славу. Толстой, в прекрасном расположении духа, громко говорил Садовскому:

— Вы — настоящий Фамусов, не то что в Художественном театре!
— Послушай, Алеша, не так громко, у нас соседи из Художественного театра, — шепнула Миля.
— Ну и пусть слушают! — не унимался Толстой.

В обиде на Станиславского и Немировича-Данченко Толстой был с давних пор, еще до революции, когда, несмотря на настояния Саввы Морозова и Мамонтова, руководители МХТ'а не приняли к постановке его пьесы.

Разъезжались по домам, довольные приемом и ужином. Перед уходом Садовский до отказа набил карманы апельсинами и мандаринами для своих детей — в Москве фрукты были "дефицитом".

Толстой любил Париж. В 1938 году он приехал в Париж с Милей. Миля хотела осмотреть все и вся, но муж возразил:

— Знаешь, приезжают туристы и сразу же хватаются за бедекер. А я, попадая в этот чудесный город, не спешу. Я просто начинаю жить, ибо жить в Париже прекрасно. Я не чувствую себя здесь туристом.

К эмиграции Толстой относился отрицательно. Об эмиграции он написал не очень удачную повесть "Черное золото", нечто вроде пасквиля. Позже повесть вышла в новом издании "Эмигранты". Характерно, что сам Толстой, даря книгу со своей надписью Эренбургу, отозвался о ней, как о "глубоко несовершенной и приблизительной повести".

К большинству советских писателей Толстой относился с явным пренебрежением. Он находил их писания просто безграмотными и скучными, не раз говорил, что они по-настоящему не владеют русским литературным языком.

Толстой был в хороших отношениях с Горьким, но особенно дружил с К. Фединым. Встречался с В. Лидиным. Признавал Илью Эренбурга, но, пожалуй, Эренбург ценил Толстого больше, чем его — Толстой.

Особым почетом и любовью пользовался у А.Н. Лев Толстой. Однажды по московскому радио передавали записи, наговоренные автором "Войны и мира". Алексей Николаевич внимательно вслушивался в речь Льва Толстого. Когда передача кончилась, он с восторгом сказал Миле и Полине Дмитриевне:

— Вот это настоящий русский язык, советский ему не чета!

6 августа 1937 г. энкаведисты арестовали Ларису Ивановну и посадили ее в знаменитый орловский "Централ". В свободные от службы часы Ксения ходила к тюрьме, пытаясь узнать о судьбе матери. Трудно было и с передачами. Иной раз их не принимали совсем, а когда принимали, то бесцеремонно перетряхивали пакет, ища запретные записки или выбрасывая неразрешенные предметы. Ксения не могла узнать, находится ли ее мать все еще в тюрьме или ее уже отправили в лагерь.

Ксения сообщила Миле Толстой об аресте Ларисы Ивановны. Миля горячо сочувствовала Ксении и помогала ей, чем могла.

Сидение Ларисы Ивановны в тюрьме затянулось на несколько месяцев. За все это время ей не разрешили хотя бы раз повидаться с дочерью. Ксения питалась слухами. И вот прошел слух, что арестованных "бывших" высылают на восток, в лагерь. Ксения стала наведываться на вокзал. Однажды утром, в лютый январский мороз 1938 г., она увидела в стороне от вокзала, на запасном пути, длинный товарный состав. Высылаемых погрузили еще ночью, вдоль состава протянулась цепь вооруженных охранников, не подпускавших огромную толпу провожавших к вагонам.

Кто-то сказал Ксении, что ее мать видели в одном из вагонов. Она подошла к указанному вагону и обратилась к охраннику с просьбой, нельзя ли узнать, тут ли находится Лариса Ивановна Бонафеде. Охранник мрачно посмотрел на нее и ответил, что разговаривать с высылаемыми запрещено. Плачущая Ксения продолжала настаивать. Тогда охранник наставил на нее штык и спросил:

— Вы что, гражданочка, тоже сюда захотели?

Через несколько дней кто-то подбросил Ксении короткую записку от матери, которую та выбросила на ходу поезда с адресом дочери. Теперь Ксения уже наверняка знала, что ее мать выслана из Орла.

Ксения сохранила и вывезла за границу 16 писем и открыток, посланных Ларисой Ивановной из женского концлагеря на Северном Урале, недалеко от захолустной станции Сама Свердловской области.

В письмах Ларисы Ивановны столько материнской трогательной нежности и заботы, что без волнения их читать невозможно. И почти в каждом письме или открытке Лариса Ивановна с благодарностью упоминает о деньгах, посылавшихся ей Милей Толстой и ее матерью, Полиной Дмитриевной. Ксения мне говорила:

— Подумай только, на обратном адресе посылок было написано: "От депутата Верховного Совета СССР А.Н. Толстого"! Ведь тогда это было небезопасно. Но на станции Сама и в самом концлагере этот обратный адрес, видимо, производил впечатление, почти все посылки доходили.

"Родина", 1991, № 4, с. 56—58.

Tags: А.Н. Толстой, Борис Прянишников, русская эмиграция
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment