Ellenai (e11enai) wrote,
Ellenai
e11enai

Categories:

Неотчетливый Петр Сувчинский (окончание)

trievraz.jpg
Лидеры евразийства: П.Н. Савицкий, Н.С. Трубецкой, П.П. Сувчинский.

Начало

Иван Толстой: Я бы предложил не в 1930-й вернуться, а попросить вас обозреть последующую жизнь Сувчинского. Все-таки к 1930-му году прошла меньшая часть лет из им прожитых, а впереди еще 55 лет. Что было им положено на алтарь его жизни дальнейшей? Вы упоминали и какие-то музыкальные его интересы, и уроки в обе стороны – и он брал, и он давал. И все-таки, 55 лет жизни такого интересного человека, о чем они были, эти годы?

Михаил Ефимов: Я понимаю, куда мы должны выехать, но все-таки, если это будет не 1930-й год, то это будут 30-е годы, потому что там есть две вещи принципиальной важности для последующего Сувчинского.

Одна вещь – 1937 год. Петр Петрович живет в Париже и, кстати, в 30-е годы мы очень плохо себе представляем, когда рухнуло евразийство, что он после этого делал? Деталей не знаем. 1937 год. Сувчинский, наконец-то, стал соавтором Сергея Сергеевича Прокофьева, который уже советский композитор и живет в Москве и на Николиной горе. Прокофьев в 1937 году пишет свою легендарную "Кантату к 20-летию Октября", это кантата на слова Карла Маркса и Владимира Ильича Ленина. Прокофьев искал и нашел человека, который сможет подобрать слова для этой кантаты у Маркса и Ленина. Этот человек был Петр Петрович Сувчинский. Поэтому, когда мы слушаем эту страшную, загадочную кантату, мы должны все время помнить, что слова Маркса и Ленина отобраны руками Сувчинского.

А потом наступает 1939 год, и тут уже только Париж. И обращается к Сувчинскому Игорь Фёдорович Стравинский и говорит, что ему в Гарвард ехать скоро, лекции читать. Стравинский ищет себе тайного соавтора, так, чтобы соавтор поработал по контуру Стравинского, а Стравинский потом это все прочитал в виде лекций. У Стравинского таких авторов было для этих Нортоновских лекций два, один был Ролан Манюэль, а другой был Сувчинский. И это то, что в итоге стало циклом лекций и опубликованной книгой Игоря Стравинского "Музыкальная поэтика". То есть одной рукой Петр Петрович подбирает цитаты из Карла Маркса и Ильича для Прокофьева в Москву, а другой рукой он пишет важнейшие части "Музыкальной поэтики" Игоря Стравинского через океан.

Иван Толстой: Широк русский человек! А вы говорите – не русский. Еще и какой русский. Петя, Петя Сувчинский!

Михаил Ефимов: Что касается остального, в большей части последующего в жизни Петра Петровича. Случается Вторая мировая, он проводит ее во Франции, судя по всему – в Париже.

Иван Толстой: Не посадили?

Михаил Ефимов: Не знаю. Кажется, нет. Война заканчивается, и в 1947 году Петр Петрович снова на связи с Москвой – дорогой друг Сергей Сергеевич Прокофьев. Сувчинский (не знаю, по своей ли инициативе, по просьбе ли Прокофьева, по просьбе третьих лиц) переводит на французский язык текст "Здравицы" Прокофьева к юбилею Иосифа Виссарионовича Сталина. Это опять одной рукой, а другой рукой – после Второй мировой войны – в Париже у Сувчинского начинается новая жизнь, он открывает для себя новую послевоенную французскую музыку, он открывает для себя Пьера Булеза. Наступает то, что до сих пор помнится в истории европейской новой музыки, в истории французской музыки – Le Domaine musical, такое концертно-филармоническое предприятие, где Сувчинский был программным директором, где была представлена и представлялась довольно долго вся современная французская и европейская, и не только, музыка. Это послевоенный авангард. Сувчинский стал, сидючи в Париже, одним из нервов, позвоночников, идейных держателей, идейных хранителей вот этого духа и плоти нового европейского авангарда музыкального.

Иван Толстой: Кто о чем, а вшивый – о бане. Не могу не попросить вас немного сойти на обочину, такую детективную и антисоветскую. А как это все смонтировать с деятельностью Николая Набокова, композитора и кузена знаменитого писателя, который возглавлял "Конгресс за свободу культуры", где в Европе и в Азии исполнялась как раз та музыка, которая был запрещена в Советском Союзе, то есть это было такое музыкальное диссидентство по отношению к большевистской политике. А Сувчинский имел какое-то отношение к этому? Это было противостояние, это было возражение, это был диалог? Что-то вы знаете об этом?

Михаил Ефимов: Между Сувчинским и Николаем Набоковым?

Иван Толстой: Да.

Михаил Ефимов: Я не знаю, что у них там было, но что-то было по той причине, что, как мы знаем, "Николас" Набоков – один из очень близких друзей Стравинского.

Иван Толстой: И даже недавно в ютюбе все наслаждались каким-то маленьким забавным междусобойчиком, как они коньячок пьют в номере какой-то гостинцы.

Михаил Ефимов: Это был не коньячок, Иван Никитич, это был "Джонни Уокер" из стаканчиков для чистки зубов. Я разглядывал эту бутылку, мне было интересно, что же пьют Стравинский с Набоковым. Я думаю, что у Набокова и Сувчинского были трудные отношения, хотя бы только по этому основанию – доступ к телу. Они, я думаю, взаимно ревновали.

При этом есть упоминание Николая Набокова в одном из писем Сувчинского к Марии Юдиной, великой пианистке. Советский Союз, это конец 50-х – начало 60-х, Сувчинский отзывается о Николае Набокове с величайшим пренебрежением и брезгливостью и говорит о том, что это человек не моего круга, отзывается о Николае Набокове как о некоем жовиальном оппортунисте. Поэтому ничего более не знаю, но и не знаю, в какой степени Николай Набоков чувствовал что-то подобное к Сувчинскому.

Я-то думал, поскольку речь зашла о французском авангарде, что вы спросите не про Николая Набокова, а про французскую литературу, потому что это принципиально важно, и Сувчинский всегда носил на таком умозрительно парадном мундире знаки отличия: он дружит с Рене Шаром и Анри Мишо. Вот это важная вещь, вот что такое интеллектуально-дружеский круг Сувчинского послевоенный. И при этом французы во главе с Булезом. Потом Сувчинский открывает для себя Карлхайнца Штокхаузена. Это открылся новый дивный мир.

И дружба со Стравинским, которая была очень сильно осложнена после войны, потому что, как мы знаем, вот эти самые молодые французские львы во главе с Булезом, решили растерзать одряхлевшего Стравинского. Они его отвергли, отторгли и провозгласили его даже не вчерашним, а позавчерашним днем. А Сувчинский как раз с этими молодыми львами сдружился. Почему? Потому что эти молодые львы были о завтрашнем, о грядущем. Но это, опять же, совмещалось в Сувчинском с этой пожизненной верностью, преданностью, любовью, обожанием Стравинского. И, сколько мне известно, эта дружба Сувчинского с молодыми французами сильно испортила его отношения со Стравинским, и Стравинский долго не мог вернуть расположение к Сувчинскому.

Есть такая смешная деталь. В 1962 году Игорь Стравинский совершил эпохальный, легендарный приезд в Советский Союз. Стравинского спросили: вот у вас, говорят, есть книжка "Музыкальная поэтика", и там есть 5-я лекция о русской музыке, и в этой лекции сказаны ужасные вещи о современной советской музыке. Что это значит? И Стравинский ответил что-то совершенно немыслимое, что-то вроде того, что кто-то ему либо подсунул это, то ли кто-то воспользовался его именем. В общем, какая-то странная история, но это чистой воды провокация, он не имеет к этому никакого отношения.

А правда-то в том, что эту 5-ю лекцию в "Музыкальной поэтике" полностью написал Петр Петрович Сувчинский по-русски и потом она была переведена на французский и английский язык. Стравинский полностью одобрил ее, все это документировано.

Иван Толстой: Какой, однако, пуппенмейстер этот Петр Петрович был!

Михаил Ефимов: Есть еще одна любопытная деталь. Когда после войны "Музыкальная поэтика" Стравинского была опубликована во Франции, то для французского интеллектуального истеблишмента высказывания от имени Стравинского о советской музыке – уничижительные – оказались настолько неприемлемы, что издатель принял решение выкинуть из французского издания лекцию по русской музыке. Человек, который опубликовал впервые русский текст Сувчинского, который вошел потом в книгу Стравинского, Светлана Савенко, заметила в свое время, что эта история поразительным образом напоминает историю с публикацией романа Владимира Набокова "Дар" в "Современных записках" с "Жизнью Чернышевского".

Я бы хотел еще сказать о нескольких вещах. На самом деле о Петре Петровиче Сувчинском можно говорить очень много и очень много разного. И это как раз к тому, с чего мы начали наш разговор. Очень сложно и едва ли возможно соединить одну большую, непротиворечивую и убедительную с разных сторон картинку трехмерную – кто такой Петр Петрович?


suvch.jpg
Петр Петрович Сувчинский


И есть одна вещь, которая в Сувчинском для меня очень важна. В 1970 году Сувчинский писал своему корреспонденту в Москву, это известный советский музыковед Григорий Шнеерсон. Вообще, у Сувчинского были советские корреспонденты, точнее сказать, корреспонденты в Советском Союзе. Сохранилась, к счастью, и опубликована его большая и интереснейшая переписка с Марией Вениаминовной Юдиной. Переписка с музыковедами известна и опубликована ныне только в извлечениях, это фрагменты писем Сувчинского Григорию Шнеерсону и Израилю Нестьеву. Нестьева все, конечно, помнят как одного из главных специалистов по Прокофьеву.

В 1970 году Сувчинский написал Шнеерсону по поводу того, почему при такой фантастической биографии, какая у него, он не сядет и не напишет воспоминаний – "люди, годы, жизнь".

И Сувчинский написал Шнеерсону: "Длинные свитки воспоминаний приводят меня в содрогание. Не люблю вспоминать ни о близком, ни о далёком. Это, может быть, патология, но, увы, она мне свойственна. Зато будьте уверены, что я никогда не буду писать свои мемуары. В этом отношения я человек безопасный, так как все эти “летописи” и “беседы” к добру не привели".

"Летописи" и "беседы" – понятно, о чем речь: "Летопись" – это Римский-Корсаков, "Беседы" – это беседы Игоря Стравинского с Робертом Крафтом. И, к слову сказать, тут можно смонтировать эти слова Сувчинского с еще одним его эпистолярным свидетельством. Сувчинский писал то ли Шнеерсону, то ли Нестьеву, это конец 1960-х годов: "Представьте себе, что я не читал ни единой из шести книг разговоров-бесед Стравинского с Крафтом. Во-первых, потому что Крафт мне никогда их не присылал, во-вторых, я и без них знаю, кто Стравинский, что он думает, что чувствует, что, почему и как".

И вот тут возвращаюсь к тому, почему Сувчинский не пишет воспоминаний. Это письмо Шнеерсону: "Чтобы объяснить вам мое отношение к далёкому прошлому, цитирую гениальные стихи Бориса Леонидовича Пастернака, с которым переписывался долгие годы:

Повесть наших отцов,
Точно повесть
Из века Cтюартов,
Отдаленней, чем Пушкин,
И видится
Точно во сне".

И дальше – главное: "Я не знаю, где кончается Память и начинается Воображение, Выдумка". При этом "память", "воображение" и "выдумку" Петр Петрович пишет с заглавных букв.

И еще один сюжет – к тому, кто такой Петр Петрович как музыкальный деятель, что это такое? Мы уже поговорили о Петре Петровиче как музыкально-литературном соавторе Прокофьева и соавторе литературном Стравинского. Есть еще один сюжет, может быть, самый экзотический из опыта сотрудничества Петра Петровича с большими русскими музыкантами,– это опыт дружбы, сотрудничества с Николаем Яковлевичем Мясковским. Дело в том, что Сувчинский стал автором либретто оперы Мясковского по роману Достоевского "Идиот". Вы когда-нибудь слышали о таком?

Иван Толстой: Абсолютно нет, никогда. Это тайно присутствующий в русской литературе человек, Петр Петрович. Я думаю, что пора открывать дело.

Михаил Ефимов: Дело в том, что, как все знают, у Николая Яковлевича Мясковского нет никаких опер. Никакой оперы "Идиот" не существует. То есть она есть, но написал ее вовсе не Мясковский, а Мечислав Вайнберг – и совсем в другое время, в середине 1980-х годов.

Между тем, Мясковский был одержим идеей оперы по "Идиоту" десять лет, до 1918 года. При этом первоначально либреттистом предполагался Андрей Белый, который от этого предложения, однако, отказался, и вот тогда возник Петр Петрович Сувчинский. Потому что Сувчинский был приятелем Асафьева, а Асафьев был однокашником Мясковского по консерватории. Работали они много, долго и, самое поразительное, что либретто Сувчинского для оперы Мясковского "Идиот" закончено, оно есть, не опубликовано, но есть.

Потом Сувчинский уезжает из Петрограда в Киев, потом в эмиграцию, и из оперы не получается ничего. Но сам Мясковский отзывался о либретто Сувчинского вот так: "То, что получается, без преувеличения гениально. По правде говоря, я даже не ожидал получить такого сотрудника. Некоторые сцены – прямо вихрь, иные – жутки до ужаса". Музыки не сохранилось и неизвестно – это дискуссионный вопрос, но без правильного или неправильного ответа – была ли музыка? То есть, сколько написал Мясковский этой музыки, использовал ли он ее потом в других опусах или он ее уничтожил, или что это было? Но у нас есть свидетельство позднего Сувчинского конца 60-х годов, это очередное письмо Григорию Шнеерсону, где он писал: "Я очень любил Николая Яковлевича и думаю, что и он хорошо ко мне относился. Помню, что Николай Яковлевич пытался заинтересовать приспособлением “Идиота” к опере Андрея Белого, но ничего из этого не вышло. Если я не ошибаюсь, либретто “Идиота” было мною написано целиком. Помню, что Николай Яковлевич показывал и играл мне и Асафьеву музыку последнего действия. Она была жуткой и, если можно, так выразиться, поражающе адекватной Достоевскому. Конечно, Николай Яковлевич не мог продолжать сочинять “Идиота”, время и эпоха остановили его работу. Между тем, я уверен, что он написал бы нечто близкое и равное “Воццеку” его почти ровесника Альбана Берга".

Каково? Мы в прошлой нашей беседе вспоминали и говорили о том, что могло быть и чего не случилось на стыке литературы и музыки – о Блоке и Глазунове, Блоке и Рахманинове. Это – некое нечаянное продолжение. Вот, чего у нас нет и никогда не будет, но почти было, почти стало. "Счастье было так возможно"! "Идиот" Мясковского и Сувчинского.

Иван Толстой: В общем, я не удивлюсь, Михаил Витальевич, если окажется, что "Юрий Милославский" – это тоже Сувчинского сочинение. Поразительная фигура, поразительная биография, поразительный культурный багаж. Неужели никто не занимается его архивом в Национальной библиотеке, неужели только Вадим Козовой и имел к этому отношение?

Михаил Ефимов: Вот очень правильно, что, упреждая мою реплику, вы это вспомнили и сказали. Сувчинский – это проблема. Это по многим причинам проблема, но если совсем все отжать, то проблема вот в чем. Во-первых, мы не понимаем кто он такой – он музыкант, он какой-то деятель-помогатель, вдохновитель, со-трудник, со-чувственник, но сам при этом лишенный вот этого дара материализации всех своих многообразных достоинств. Потому что композиторы пишут музыку, писатели пишут книжки, а Сувчинский – что? Поэтому он остался в многообразии откликов, вдохновений, которыми он одарял, но когда нам нужно взять в руку некий мешочек, в котором будет экстракт – что осталось от Петра Петровича, – мы будем в растерянности. Есть известная книга Игоря Вишневецкого "”Евразийское уклонение” в музыке 1920–1930-х годов". Это такой коллективный портрет русских композиторов на евразийском фоне. И с Сувчинским по центру. Но центр такой блуждающий…

Вторая вещь. Петр Петрович – это человек, проживший неимоверную, длинную, богатую и очень разнонаправленную жизнь, человек, который отказался писать историю своей жизни и оставил при этом архив. Архив гигантский, архив в Париже, и тут поэтому мы, конечно, вспоминаем Вадима Козового.

Вадим Козовой – фигура очень яркая, сложная и значительная во многих отношениях. Вадим Козовой – это один из самых поздних, может быть, из последних русских собеседников, русских друзей Сувчинского. Поэтому Сувчинский завещал свой гигантский архив Вадиму Козовому, и именно благодаря Козовому этот архив сохранен, передан в правильные французско-архивные руки и находится в Национальной библиотеке в Париже.

В этом архиве работали и работают разные люди, в том числе из России. Есть отменный том, подготовленный покойной Аллой Бретаницкой, "Сувчинский и его время", есть большой том, который подготовила Елена Польдяева, это избранные страницы из корреспонденции Сувчинского. При этом мы понимаем, что в парижском архиве хранятся не письма Сувчинского, а письма, которые Петр Петрович получал. Там большое богатство, там очень большой диапазон, там много чего. При этом в этом архивном океане непросто ориентироваться. Никто систематически, последовательно этот архив не публиковал. Я думаю, что это из тех архивов, о которых можно мечтать и благодарить неведомые силы, что вот это – есть, дошло, сохранилось, а не кануло в нети. Может быть, когда-нибудь все-таки мы доживем до того, что найдется группа сумасшедших энтузиастов, которые посвятят много лет своей жизни тому, чтобы сделать архив Сувчинского доступным. А он ведь еще многоязычный. И вот то, что вы сказали о симпатичности Сувчинского… О нем вспоминают разные люди как о некоем средоточии, средостении каких-то токов, интуиций – все-таки это собеседник значительнейших фигур ХХ века. При этом у Сувчинского безусловно есть какая-то подкладка психологическая, о который мы ничего толком не знаем. Люди, которые общались в русской эмиграции с Сувчинским в 1920-е годы, они отзывались о Сувчинском резко отрицательно, с отторжением, кто-то обозвал его "человеком с внешностью сутенера", даже так. Мы плохо представляем, кто он, но тем интереснее, потому что совершенно очевидно, что человек, который был собеседником на пиру Ремизова, Мирского, Стравинского, Прокофьева, и они все считали великой радостью своей жизни то, что он был в их жизни, это, безусловно, человек, о котором стоит думать.

Источник: https://www.svoboda.org/a/31011647.html
Tags: П.П. Сувчинский, евразийство, радиопередачи, русская эмиграция
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments