Ellenai (e11enai) wrote,
Ellenai
e11enai

Categories:

В. Зензинов. Генриетта (окончание)

Auguste Leroux - Box at the Opera House Parma.jpg
Казанова и Генриетта в Пармской Опере.
Иллюстрация Огюста Леру к "Мемуарам" Казановы. 1932.

Начало.

Три месяца безмятежного счастья! Можно ли счастье описывать? Его можно только пережить, чтобы потом всю жизнь о нем вспоминать. Недели мелькали как мгновения, мгновение превращалось в вечность. Три месяца разделенной, ничем неомраченной любви! Много это или мало? Неоценимое, неисчерпаемое, неисчислимое сокровище и, вместе с тем, крошечная крупинка, легчайшая пушинка, почти ничто!

Блаженство в мире только раз —
Безумный путь:
Забыться в море милых глаз
И утонуть!..

"Я был счастлив с Генриеттой, — вспоминает он позднее, — знаю, и она была счастлива со мной. Мы любили друг друга всей силой любви, мы жили друг в друге".

Soyez-vous l'un a l'autre un monde toujours beau,
Toujours divers, toujours nouveau;
Tenez-vous lieu de tout: comptez pour rien le reste
— повторяла Генриетта.

Жизнь влюбленных и любящих заполнена тысячью мелочей, но разве есть в любви мелочи? Каждое ничтожное, невидимое для посторонних, движение души кажется самым важным, единственно важным — самой жизнью.

Генриетта была не только изящна, красива, она очаровывала влюбленного неизменно-ровным весельем, приветливостью, всей своей духовной сущностью. Он, жадный к земным утехам, дорожащий больше всего на свете своим собственным наслаждением, признается, — и даже с некоторым удивлением, — что от разговора с ней испытывал больше радости и счастья, чем от ее объятий. Она была образована, очевидно много читала, обладала тактом и природным вкусом. Какая-то естественная грация пронизывала ее существо — и духовное, и физическое. Французский легкий гений сказывался в ней во всем.

Они жили среди непрерывных празднеств, чередуя прогулки в экипаже с тихими вечерами вдвоем. Но избегали новых знакомств, инстинктивно чувствуя хрупкость своего счастья и зная, что эта хрупкость зависит от внешних обстоятельств, — за себя они не боялись.

В жизни Пармы веселый итальянский характер прорывался на каждом шагу сквозь испанскую чопорность. Сам дон Филипп, новый дюк пармский, не мог удержаться от смеха, слушая из своей ложи потешные выходки арлекина. В Мадриде он счел бы себя опозоренным, решившись смеяться в театре. Итальянцы пожимали плечами — они не понимали, как можно прятать смех: разве он не один из лучших даров неба? О, покойный дюк пармский Антонио никогда не прятал своего лица и не скрывался от подданных, когда ему было весело — он смеялся иногда так, что слышно было на улице, и проходившие мимо дворца только радовались веселью своего дюка.

Не выдержал, наконец, влюбленный в Генриетту итальянец.

— Знаешь, мой друг, приехала супруга инфанта, Madame de France. Сегодня в опере будет парадный спектакль. Ты ведь так любишь музыку...
— Как? Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой в театр? Я люблю музыку, но дрожу при мысли, что появлюсь с тобой в театре.
— Тогда не лучше ли нам вообще оставить Парму? Поедем в Лондон или куда хочешь.
— Нет, хорошо... пойдем в театр... Только возьми ложу, не слишком открытую.

О, как это было неосторожно!

Итальянец свел знакомство в книжной лавке с горбуном французом, по профессии гравером, в душе же настоящим художником-артистом: он до самозабвения любил музыку и театр. Скоро француз был представлен и Генриетте.

Счастье влюбленных было безмятежно, и кто знает, сколько времени еще длилось бы... если бы не роковой горбун!

Оперный сезон заканчивался, труппа покидала Парму. Горбуну пришла идея устроить в своем загородном доме прощальный вечер для примадонны и первого тенора; он пригласил также Генриетту и итальянца, желая их гостить музыкой и пением.

Тревожное предчувствие охватило Генриетту — нет, она не пойдет! Но друг уговорил ее.

Вечер оказался очень интересным. Кроме примадонны Бальиони и чудесного тенора, синьора Ласки, было много незнакомых людей — изысканное общество французов и испанцев, близких ко двору инфанта. Генриетта была окружена вниманием, на какое способны только придворные XVIII-го века.

Вечер начался симфонией, которую исполнил оркестр. Затем Бальиони и Ласки спели свой дуэт. Много аплодировали ученику знаменитого Вандини — он исполнил концерт на виолончели.

О, почему они не уехали в Лондон!..

Еще не успели замолкнуть аплодисменты, как Генриетта поднялась с места, подошла к молодому виолончелисту, взяла из его рук инструмент и скромно, но уверенно сказала, что сыгранный концерт можно исполнить лучше. Венецианец не мог придти в себя от изумления — это Генриетта, его Генриетта?

Да, это она. Она заняла место молодого музыканта и попросила оркестр повторить концерт. Кругом воцарилось молчание. В чем дело? Может быть она только шутит? Он был, как в лихорадке, дрожал нервной дрожью. К счастью, никто на него не смотрел — глаза всех были с удивлением прикованы к молодой красавице. Она тоже на него не смотрела... Нет, она не шутит. Вот первая певучая нота... Сердце его забилось, он подумал, что сейчас умрет.

Очнулся лишь при единодушных аплодисментах. Присутствовавшие тоже были поражены. Спокойной оставалась только одна Генриетта. С мастерством, если не с виртуозностью, сыграла она по нотам еще несколько вещей. Ей устроили восторженную овацию.

На итальянца эпизод произвел такое впечатление, что он выбежал в темный сад, — никто не должен видеть его слез. — Кто же она, эта загадочная Генриетта? Кто это сокровище, упавшее в его руки? Разве он достоин его?..

Музыкальный вечер в доме горбуна оказался роковым. Невинное тщеславие Генриетты, ее желание блеснуть игрой на виолончели погубили их счастье. У нее и так были все данные привлечь к себе всеобщее внимание, после же вечера у горбуна Генриетту засыпали приглашениями, молва о ней пошла по всему городу, многие выражали желание познакомиться с удивительной парой. Но они отклоняли все приглашения. Особенно тщательно Генриетта избегала придворные и аристократические круги.

Но однажды они встретились вечером, в садах Колорно близ Пармы, с самим инфантом и его женой. Madame de France, согласно этикету версальского двора, первая сделала реверанс Генриетте. Один из спутников инфанта пристально на нее посмотрел. Подозвал к себе случившегося тут же горбуна. Потом подошел к Генриетте, попросил извинения у ее спутника, отвесил ей низкий поклон и спросил, не имел ли он уже чести встречаться с ней раньше?

Она ответила отрицательно, он не настаивал.

Незнакомец, по объяснению горбуна, был интимным другом инфанта и принадлежал к одной из знатнейших провансальских фамилий.

После встречи с д'Антуаном (такова была фамилия провансальца) Генриетта проявила необычайную тревогу.

— Я в самом деле его не знаю, но возможно, что он меня где-нибудь видел...

Не оставить ли Парму? Может быть, лучше уехать в Геную, в Венецию?

Но было уже поздно...

Г. д'Антуан через итальянца передал запечатанный пакет Генриетте. Генриетта с видимым волнением прочитала длинное послание.

— Не обижайся, мой друг, что я не даю тебе этого письма — это мне не позволяет сделать честь двух семей. Я должна лично принять г. д'Антуана, — оказывается. он мой родственник...

Развязка приближалась — это было ясно обоим.

— Г. д'Антуан знает мою историю, знает все... Это благородный человек, он ничего не сделает против моего желания. Он хочет говорить со мной. Во Францию я вернусь лишь в том случае, если все мои условия будут приняты. Если же нет — я пойду за тобой, куда захочешь и посвящу тебе мою жизнь. Но знай, что обстоятельства могут заставить меня с тобой расстаться, и мы должны найти в себе для этого силы. Пусть же совершится то, что должно.

Счастье их клонилось к закату. Порой часами оставались они наедине и без слов... Оба плакали.

Страшное свидание Генриетты с д'Антуаном длилось целых шесть часов! Он сидел в соседней комнате и издали смотрел на них через открытую дверь, делая вид, что занят своими бумагами. Это были трудные для него часы... Они о чем-то разговаривали, что-то писали — он не слышал и старался не вслушиваться.

Письмо, составленное Генриеттой и д'Антуаном, отослано; ответ на него придет лишь через две недели. На другой день они уехали в Милан, где и провели эти грустные две недели.

В Парме, когда они вернулись, явился с ответным письмом г. д'Антуан. Новое собеседование с Генриеттой с глазу на глаз и, наконец, решение. Какое?

Вместо слов — горячие слезы. Долгое молчание.

— Когда мы должны расстаться?

— Возьми себя в руки. мой друг. Мы доедем вместе до Женевы. Найди мне камеристку, и мы завтра же выедем. В Женеве мы расстанемся, и я с ней поеду дальше.

Можно было догадываться. но только догадываться... Молоденькая провансальская аристократка вышла замуж против своего желания. Но, своенравная, любящая свободу, она хочет разорвать путы. Вмешивается отец мужа, он решает расправиться со своевольной девчонкой и везет ее в монастырь, где ее будут держать взаперти, пока она не покорится, не признает воли мужа. Но она не хочет уступить и пользуется первым случаем, чтобы избавиться от такой участи: бросается к первому встречному. Таким оказался старый венгерский капитан, предложивший купить ее за десять цехинов...

Позор, стыд, бесчестье обрушились на обе семьи! Как скрыть это бесчестье? Беглянка найдена, но не сдается, — она ставит семье какие-то свои условия. Эти условия, очевидно, приняты... Честь будет сохранена, ей все должно быть принесено в жертву.

До разлуки у них еще несколько дней впереди. Это целое богатство, — все эти дни будут отданы любви, одной любви!

Из Пармы они выехали поздно вечером и ехали без остановок до Турина. Предстояло перебраться через Альпы. Утром в chaises a porteurs их подняли на гору Сени (Mont Cenis), откуда на санях через старинный монастырь в снегах Новолеза они спустились в Швейцарию. Только на пятый день добрались до Женевы, измученные не столько тяжелым путешествием, сколько предстоящей разлукой. В Женеве остановились в Hotel de Balances, place de Longemalle — на левом аристократическом берегу, в двух шагах от Quai de Mont-Blanc, откуда открывается вид на цепь гор и где теперь всегда играет городской оркестр; отель этот, кстати, существует и в настоящее время.

По письму, которое Генриетте еще в Парме передал г. д'Антуан, к ней явился известный женевский банкир Троншен и вручил ей тысячу луидоров. Она приказала на завтра же приготовить ей лошадей. Все равно, скорей кончить эти муки!

Последние часы были особенно тяжелы. Они ни о чем не могли говорить, только плакали... Генриетта оказалась более мужественной. Она не искала утешений и не старалась обмануть ни себя, ни его: они расставались навсегда.

— Друг мой единственный, друг на всю жизнь, молю тебя — не старайся ничего узнавать обо мне. Если же когда-нибудь тебе придется случайно со мной встретиться, сделай, молю тебя, вид, что ты меня не знаешь.

Как примириться с разлукой на всю жизнь, когда он был с ней так счастлив?.. Нет, этого нельзя понять, нельзя принять...

Генриетта обещала прислать письмо с дороги. Выехала она на рассвете, с лакеем на козлах экипажа и другим, ехавшим впереди верхом. Он следил за экипажем, пока тот не скрылся из вида.

Вернувшись в опустевшую комнату, он лег в постель и велел себя не тревожить.

На утро вернулся возница Генриетты и привез от нее письмо из Шатильона; в письме был листок бумаги с одним только словом: "прощай!"

Перед отъездом из Женевы он сделал открытие, которое пронзило его душу: на одном из оконных стекол любимая рука написала алмазом:

"Ты забудешь и Генриетту".

Она написала это тайком; зачем, что хотела она сказать словом "забыть"? Разве он забыл ее? Разве не помнит о ней и теперь, через много, много лет, когда голова его уже побелела и он с волнением записывает этот далекий свет своей жизни?

В Парме он получил еще одно письмо от Генриетты. Это нежное письмо кончалось так:

"Не надо жаловаться на судьбу, мы пережили сладкий и длинный сон. Будем гордиться тем, что сумели сделать друг друга счастливыми в течение целых трех месяцев — кому из смертных это было дано! Я не знаю, кто ты, но никто лучше меня тебя не знает. Никого в жизни я не буду больше любить, но не хочу, чтобы ты следовал моему примеру. Хочу, чтобы ты любил еще, чтобы небо послало тебе другую Генриетту. Прощай, прощай".

Через одиннадцать лет он он снова очутился в Женеве не только в той же гостинице Aux Balances, но и в той же комнате... И на оконном стекле увидал сохранившуюся от того печального дня надпись: — "Ты забудешь и Генриетту"... Он почувствовал, как волосы зашевелились у него на голове. Неужели он, в самом деле, забыл ее? За эти годы думал ли он о ней? Не выпала ли она из его сознания? Потрясенный, униженный, он упал в кресло, закрыв лицо руками. Все вдруг стало перед ним, как живое. Только одиннадцать лет — и как он изменился! Где былая живость, игра душевных сил? Он чувствовал себя усталым, огрубевшим и, главное — постаревшим. Одиннадцать лет!..

Все последующие годы жизнь его была полна приключений. Он много путешествовал. Был несколько раз в Париже, ездил по Германии, был в Голландии, в Швейцарии. В Фернее встретился с Вольтером и повздорил с ним, не сошедшись в литературных оценках; был у Руссо в Монморанси, разговаривал в Париже с Фонтенелем, д'Аламбером и Кребильоном, был представлен мадам де Помпадур в Париже, Фридриху Великому в Сан-Суси. И всюду, во всех странствиях по Европе — бесчисленные любовные приключения. В Венеции святейшая инквизиция засадила его в знаменитую свинцовую тюрьму — piombi, откуда он бежал с дерзостью, которая удивила, восхитила всех, а его прославила...

В 1763 году, т. е. через 14 лет после встречи с Генриеттой и через три года после того, как вновь прочитанная надпись на стекле воскресила возлюбленную в его сознании, ехал он из Марселя в Париж. Ехал, конечно, не один, а с очередной жертвой — молоденькой и пустенькой итальянкой Марколиной, годившейся ему, по правде сказать, в дочери.

За несколько миль до Экса поломка экипажа заставила их остановиться. Служитель, посланный искать деревенского кузнеца, вернулся в сопровождении двух ливрейных слуг, которые передали путешественникам приглашение их госпожи, графини, отдохнуть в ее замке, пока починят экипаж.

Чувствительный к знакам внимания, он принял приглашение. К ним вышли навстречу три дамы и два кавалера. Но в тот самый момент, когда гость поднимался на крыльцо, с графиней произошел странный случай: она бросилась догонять свою болонку, оступилась, повредила ногу и должна была немедленно лечь в постель. Приняла она гостей только уже у себя в комнате, где было довольно темно. И лица ее он рассмотреть не мог. Графиня много разговаривала с Марколиной, но почему-то избегала обращаться к нему. От слуг он узнал, что она вдова, — ее фамилия ему ничего не сказала.

На утро они уехали рано, и лично поблагодарить графиню за гостеприимство ему так и не удалось.

— Сколько на вид лет графине? — допытывал он Марколину дорогой.
— Уже за тридцать. А как она, должно быть, богата — смотри, какое кольцо она мне подарила!
И Марколина показала осыпанное алмазами кольцо.

В Авиньоне Марколина вдруг заявила:
— Теперь я могу исполнить поручение графини. Вот письмо, она просила его тебе передать.
— Письмо? Мне?

Нетерпеливо разорвал конверт. В записке — лишь одна фраза, по-итальянски: "Самому честному человеку, которого я встречала в жизни. Генриетта".

Генриетта! Так вот кто была Генриетта!

— Ты видела меня и ты не захотела меня у себя оставить! — закричал он со слезами. — Не захотела убедиться, что я не забыл тебя, что я по-прежнему тебя люблю! Какая жестокость!

Марколина смотрела на него с удивлением — что значат эти слезы, эти крики, эти неистовые жесты? Не сошел ли он вдруг с ума?..

Но то была не последняя их встреча.

В начале 1769 года он возвращался из Испании в Италию. Ему было уже сорок четыре года, и бурная жизнь, которую он вел, сказывалась. Порой бешеная натура его просыпалась, но это были только вспышки.

Снова он на благословенном юге Франции. В Эксе весело отпраздновал карнавал, вспомнил утехи молодости... Но в разгаре празднеств и удовольствий вдруг заболел. Болезнь была длинная и тяжелая. Вызван был даже священник со св. дарами. И странное дело: все время болезни за ним ухаживала какая-то незнакомая женщина. Она исчезла так же незаметно, как появилась, когда он стал поправляться. В доме ее никто не знал. Разъяснение он получил уже после отъезда из Экса.

Во время карнавала в Эксе он часто думал о Генриетте. Теперь он знал ее настоящее имя и не терял надежды с ней встретиться. Выздоровев, написал ей письмо и сам доставил его в замок.

— Графиня получит ваше письмо вечером.
— Значит, ее нет здесь?
— Графиня в городе.

Неожиданно он увидел свою сиделку, которая за ним ухаживала во время болезни.

— Вы живете здесь? Кто прислал вас ко мне, когда я был болен?
— Моя госпожа. Разве вы не встречались с ней в Эксе?
— Нет.
— Значит, вы не узнали ее. Бедная графиня так изменилась...

Он видел ее, встречался с ней, быть может даже разговаривал и не узнал ее! О, Генриетта! Что она должна была подумать? Он поспешно сел в экипаж, чтобы скрыть слезы.

У него не хватило духу разыскать ее в Эксе. Ей теперь уже 39 лет. Воздушной, легкой, грациозной Генриетте! Нет, нет — лучше, если он ограничится письмом. Она ответила, между ними началась переписка. "Она рассказала мне в письмах — их около сорока — свою жизнь. Если она умрет раньше меня, я добавлю эти письма к моим воспоминаниям", — пишет он уже глубоким стариком в 1797 году (за год до своей смерти). В роли архивариуса, библиотекаря и... жалкого приживальщика, жил он теперь затерянным среди богемских лесов при графе Вальдштейне, потомке Валленштейна. С любовью записывал проказы своей юности и радости богатой приключениями жизни. Революция еще продолжалась. Она охватила Париж, Францию, гремела на всю Европу, разрушила и разметала общество, среди которого он блистал, весь дорогой ему мир тонкого изящества, фривольности, беспечности и легкомыслия. Проклятые якобинцы, презренные санкюлоты! Cospetto! Они, кажется, сумели забраться даже в замок графа Вальдштейна и здесь, в Дуксе, отравляют ему на каждом шагу жизнь... За столом его обносят как раз теми блюдами, которые он любит, его почему-то не представили важному гостю, посетившему замок, недавно дворецкий ему даже не поклонился... Над ним открыто смеются, — смеются над его церемонными манерами, над его старомодными костюмами, над его большими пряжками на туфлях... А на днях он нашел свой портрет — он был убежден, что его похитил кто-нибудь из поклонников — нашел свой портрет в общей уборной... Проклятье!

Воспоминания — это все, что осталось у жалкого старика. Он предавался им с упоением — они позволяли ему вновь переживать утехи молодой жизни. Жизнь далеко не примерная: авантюрист, игрок, мошенник, не останавливающийся ни перед каким обманом, искавший только наслаждений, загубивший бесчисленное количество молодых женщин, поступивший под конец своей жизни на службу к той самой святейшей инквизиции, которая в дни юности засадила его в тюрьму — обо всем поведал он в своих мемуарах: они удивляют, главное, безжалостным изображением самого себя. "Quand je ne dors pas, je rève, et quand je suis las de rèver, je rejette tout ce que ma plume a vomi... J'écris dans l'espoir que mon histoire ne verra jamais le grand jour de la publication" [Когда я не сплю, я мечтаю, а когда мне надоедает мечтать, я отвергаю все, что вышло из-под моего пера... Я пишу в надежде, что моя история никогда не доживет до великого дня публикации]. Вероятно в этих строках он не рисовался. Ведь он писал, чтобы воскрешать былые радости и, может быть, чувствуя горькую потребность заполнить чем-то старческие годы, жалкую догоравшую жизнь... Ему почти можно верить, когда он горделиво записывает: "La vérité est le seul Dieu que j'ai jamais adoré" [Истина — единственный Бог, которому я когда-либо поклонялся]. Если он писал для себя, зачем и кого ему было обманывать? В этом смысле его воспоминания — единственный в своем роде литературный памятник. Эпизод с Генриеттой кажется наиболее удивительным: в нем знаменитый авантюрист показал себя человеком. Пережитая любовь оказалась сильнее всего темного, что в нем было — она подняла его выше его самого. Это может сделать только любовь настоящая — она возможна была даже для такого человека.

1935
Tags: В.М. Зензинов, Казанова
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment