Ellenai (e11enai) wrote,
Ellenai
e11enai

Categories:

Аля Эфрон пишет мемуары

Может ли писать мемуары 12-летняя девочка? Оказывается, очень даже может, если ее детство делится на три части: "До большевиков — большевики — заграница".

В 1925 году Ольга Елисеевна Колбасина-Чернова прислала Цветаевой из Парижа три хороших тетради — для стихов. Одну из них Цветаева подарила дочери со следующей дарственной надписью:

Але — для воспоминаний.
МЦ.
Вшеноры, близ Праги.
28-го мая 1925 г.

1230502.jpg

Эти воспоминания (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 253) были напечатаны совсем недавно — в журнале "Наше наследие" за 2017 год, № 123. К их написанию Алю, возможно, подвигло соревнование с дочерью Ольги Елисеевны — Ариадной Черновой, которая в то же самое время работала над своими записками (Ариадна Чернова, будучи дочерью известного эсера, вместе со своими старшими сестрами была взята в заложницы большевиками, и ее, как несовершеннолетнюю, отправили в детскую колонию). Цветаева активно помогала Черновой в работе над воспоминаниями и предлагала назвать их "Записки девочки", однако книга в итоге так и не появилась. Остались в набросках и записки другой Ариадны.


В записях Али описывается ее уютная детская, встреча Рождества в Борисоглебском переулке в 1917 году, где в качестве "Деда Мороза" выступал известный революционер и ученый Петр Алексеевич Кропоткин (его фамилию она писала через "а"), прогулки с няней на Собачьей площадке и многое другое.

Кропоткин был в свое время дружен с матерью мужа Цветаевой — Елизаветой Дурново, которая под его влиянием вступила в I Интернационал. После трагической гибели Елизаветы Петровны ее дочь Елизавета Эфрон некоторое время гостила у Кропоткиных в Раппало, где поправляла пошатнувшееся здоровье. Дружеские отношения с семьей Эфронов Кропоткин сохранил и после своего возвращения из эмиграции в 1917 году.


1230505.jpg
Марина Цветаева с дочерью Ариадной. Чехия. 1924


Ариадна Эфрон

ВОСПОМИНАНИЯ О ДЕТСТВЕ

Детство мое было волшебно: волшебницей конечно была мама: я жила как бы в очарованном кругу, за пределы которого не выходила, и не хотела выходить. Детство мое делилось на три части: Москва до большевиков, — большевики, — заграница.

Счастьем своим я обязана маме, маме, которая как окно, в котором можно видеть все, маме, в ее очарованной маленькой комнатке колдующей над тетрадью, маме с ее вечерами (вечера ей шли больше чем утра). Мама была так красива, как никто. Никого никогда я не видела так прекрасным. Она была из таких колдуний, о которых еще не писано в сказках. (М<ожет> б<ыть> таких жгли?) Она была магнитом моих глаз, чувств, любовей… Она была — Ангелом, — нет — Демоном, — нет — Гением. — Творцом — меня.


Детская

Детская моя была очень, очень большая комната, с тремя огромными окнами, которые занимали всю правую стену. У левой стены находилась моя постель, над которой висел карандашный рисунок, «мальчик в бархатной раме», похожий на какогонибудь старинного, свергнутого принца. В ногах постели находился шкаф с книгами, на стене где была дверь висели две картины: мальчик с кошкой и девочка с болонкой. Картины были старинные, причем у мальчика и девочки лица были собачьи и кошачьи, у собаки же с кошкой морды были человечьи. В углу стоял угловой диван, милый, старый, синий, изогнутый и уютный. В промежутке между окнами находилось трюмо, достигавшее почти до потолка.

Я себя помню там в полосатом, черном с абрикосовым, бархатном платье. Ах, насколько я тогда была лучше, чем теперь!


1230508.jpg
Детская. Современный вид. Дом-музей Марины Цветаевой в Москве.

1230516.jpg
Три окна детской (вид со двора). Над ними плоская крыша, куда выходит окно чердачной комнаты (кабинет отца).


Детская была волшебнее зимой, по вечерам: на полу отсвет лампы-молнии, которая стояла в печке с красивыми кружевными узорами, я в постели, рядом мама, большая комната в темноте, но не в такой темноте, где жутко, в настороженной, зловещей, нет, в доброжелательной, уютной, сонной...


Елка

Помню большую елку, до потолка, себя, восторженную, восхищенную. Под елкой деревянные: стол, два креслица, диванчик. Раскрашенны они в три цвета: черный, золотой и коричневый. На столике чудный сервиз, настоящий, медный, с цветами. Не знаю, куда смотреть, — сжимаю в объятьях куклу с меня ростом, бояр<ы>шню в щедро вышитом и осыпанном всевозможными лентами костюме, смотрю на елку, такую огромную, что приходится голову закидывать так, что моя боярышня стукается кокошником об пол. Немного отойдя от елки папа с мамой. Папа улыбается на мое разрыванье между подарками и елкой. Мама в коричневом шелковом платье, старинном, с обтянутой тальей, и пышной юбкой. (Мама! я хочу, чтобы Вы во второй части моих воспоминаний написали: «Как в этот год возвышенный бедою, ты — маленькой была, я — молодою<»>. Хорошо?)

На диване и стульях у стены — гости, — тетки мои, и много других. Внимание мое обращают великолепные львы, тигры и верблюды, которые висят на елке. Шары, бусы, цепи, бахромки, и свечи, свечи, свечи! Блеск, сиянье. В последствии я вспомнила эту елку как из книги «Щелкунчик», такая она была волшебная. А какой чудный запах горящих веточек, подожженых свечками! Я помню, что елка мне так нравилась, что мне хотелось в ней сгореть, но дотронуться даже до догоревшей свечки я боялась.


Папа

Папу я помню очень высоким, стройным и худым. У него черные волосы, серые глаза. Он ходит в своей комнате наверху, и учит что-то, где упоминаются* слово «дюймы». Дюймы у меня связаны с «Дюймовочкой», и я решаю, что папе и учить-то нечего — надо только прочесть одну из моих любимых сказок, в томике Андерсена. У папы комната наверху, уютная. Одно окно проделано очень высоко, вроде как тюремное, другое нормальное, но выходит на большой кусок плоской крыши, куда устремляется все солнце. По вечерам на столе горит лампа, и иногда мама нам показывает стереоскоп, где сняты и все мы, где есть и волшебные картинки, — балы, сады... Перед столом — диван, на котором одно время спала мама. Папину комнату я очень люблю, но всё-таки больше — мамину. Возле угла, где стенной шкаф — висит вышитая картина — высокая, стройная, в пышном платье дама, у ее ног две маленькие девочки. Дама смотрит в даль, как мама. Две девочки, это мы с моей будущей сестрой.


1230511.jpg
Сергей Эфрон. 1914 год.

1230509.jpg
Комната Сергея Эфрона. Современный вид.


Иногда папа по вечерам читает кажется «Конька Горбунка», причем произносит — «Сивка Бурка, вещая кабурка», а мама сердится, и поправляет: «вещая каурка». У папы со мной была одна игра, в зайца,: т<о> е<сть> носовой платок завязывался как заячьи ушки, и папой куданибудь прятался, я же должна была его отыскивать. Чем дольше я искала платок, тем было веселей. Игрушки мне папа дарил больше из животных, а из животных больше — львов. Львы были символами, а сам папа был главным Львом. Он делал таких чудесных, умопомрачительных, огромных! И еще он делал мартых. Но Львы были лучше.

Большая елка в вате и в дожде. Большое незавешенное окно, диван. Большая Вера в черном, большая Лиля в сером. А у самой елки — настоящий Дед Мороз. В белом, обсыпанный серебром, блестящий, переливающийся. Чудесная белая борода в дожде, и изза бороды, — доброе, улыбающиеся лицо. Конечно это он принес и елку, и подарки, и так как он сам Дед Мороз — ему не было тяжело. Все вокруг смеются. Папа треплет меня по щеке. Дед Мороз приближается и кладя мне руку на плечо — спрашивает, боюсь ли я его. Я кратко отвечаю «нет», но в тайне Дедом Морозом очень восхищаюсь. Дед Мороз — Крапоткин.


1230512.jpg
Петр Алексеевич Кропоткин с женой Софьей Григорьевной. Дмитров. Сентябрь 1919 года


Я у него была в гостях. Дом Крапоткина я помню большим и уютным особняком. В передней широкая деревянная лестница, покрытая ковром, какие-то столбы, поддерживающие потолок. В передней кажется лакей, который о нас докладывает. Я как мне помнится не с мамой; Поднимаемся на второй этаж, в небольшую комнату с окошком, круглым столом, и несколькими креслами. У одной стены буфет, вроде как у нас в Борисоглебском переулке, в столовой, а у другой шкаф и этажерки с книгами. Жену Крапоткина помню с черными, чем-то повязанными волосами, с довольно толстым, овальным лицом; в каком-то халате. Она и Крапоткин меня угощают конфетами и печеньями, и оба смеются, спрашивают и рассказывают. Из окна вид какой-то голубой, бледный, туманный. Еще и с собой мне дают конфет, в большую коробку, целуют на прощанье. Борода Крапоткина не щекочет и не колет, а приятно и мягко гладит по лицу и шее, по обнимающим рукам. И снова вниз, по широким дубовым ступеням с ковром, и медными прутьями, чтобы ковер не сбивался, между ступенями. На пороге Крапоткин отдает мне коробку, еще раз целует.


Мое первое воспоминание

Маленькая лампочка, маленькая комната, не то дым, не то чад. Возле лампочки стоит мама, и я с ней. Помню себя незначительной и маленькой. И какая-то женщина спрашивает: «Клёш?» а мама говорит: «Нет, а то холодно будет». Были мы тогда у портнихи, она шила мне пальто. Кажется мне тогда было 2 1/2 года.


Лев идет!

Я сидела в детской, и смотрела книжку с картинками. Сижу я на том диванчике, что получила на елку, книжка на столе. Вдруг слышу возглас папы из коридора: «Лев идет! Лев идет!» Диванчик отъезжает, стол отлетает, — бегу к двери. К детской приближается папа, неся на руках чудесного бархатного львенка. Я в восторге. Лев тупомордый, с чудной гривой и кисточкой. Лев этот жив и поднесь: морда его отлакирована от поцелуев, хвост пооблез, а те люди, которые его видят не верят, что у него была грива.


Волшебные вечера

Это бывало после ванны, меня сносили в теплом мягком одеяле в детскую, вниз, по узкой деревянной лестнице. Я садилась в кровать, белую, с сеткой, с иконкой на одном из брусков. Ужинала. Потом мама приносила множество серебрянных птиц — красивых и странных, с женскими лицами, мощными крыльями, львиными лапами. Это были всё жар-птицы, и их нельзя было трогать руками, чтобы не испортить чудного оперения. И я смотрела очарованными глазами, а рядом была мама, чудная, красивая, с вьющимися медными волосами, такая молодая! С ее пышным румянцем и с ее красотою она была куда лучше всех птиц!


1230513.jpg
Москва. Собачья площадка. 1912–1914. Из собрания Э.В.Готье-Дюфайе

1230519.jpg
Фонтан на Собачьей площадке в Москве. 1910-е годы


Собачья Площадка

Мы с няней часто ходили гулять на Собачью площадку. Посредине стоял фонтан, из сердитых львиных морд струилась вода. Идти туда нужно было мимо булочной Милешина и прачешной. Из прачешной всегда выходила хромая прачка и начинала разговаривать с нянькой. Я ее почему-то страшно ненавидела, и когда она меня кротко и любезно спрашивала куда я иду, я сердито отвечала каждый раз: «в гости», а нянька прибавляла: «Голодать кости». (очевидно глодать.) Когда я наконец вырывала няньку из разговоров мы шли дальше. И вот еще издалека знакомый и странный звук, похожий на то, когда качаеш<ь>ся на качелях, и скрипят веревки, трущиеся о кольца. Звук этот увеличивался, приближался, вырастал, и пропадал, когда мы входили на Собачью Площадку. Она была огорожена низенькой железной загородочкой, через которую легко было перескакивать, и еще там был один брусок, на котором качались «мальчишки». Там были неизменные няньки с неизменными детьми, но сравнительно в не большом количестве. Няньки дружились и дети дружились тоже, играли, вместе строили, вместе пекли, вместе рыли, и только иногда какая-нибудь нянька врывалась в интересную игру, и надавав питомцу шлепков возвращала его на свое место, говоря: «Я ж тебе сказала: не водись с ним!» А фонтан видел и ссоры и игры, во все времена наверное, и сколько детей и сколько мод!

Источник: http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/12305.php

На этом записки обрываются. Впоследствии Ариадна Сергеевна Эфрон обратится к написанию своих воспоминаний уже в 1970-е годы.
Tags: Ариадна Чернова, Ариадна Эфрон, Марина Цветаева, Москва, П.А. Кропоткин, С.Я. Эфрон, музеи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment