Ellenai (e11enai) wrote,
Ellenai
e11enai

Categories:

"Но ты, в руке продажного писца..."

Советский читатель открыл для себя Марину Цветаеву в 1956 году, когда в первом выпуске альманаха "День поэзии" была опубликована подборка ее стихов. В этой подборке, среди прочего, было одно стихотворение, при жизни автора не печатавшееся:

С. Э.

Писала я на аспидной доске
И на листочках вееров поблёклых,
И на речном, и на морском песке,
Коньками пó льду и кольцом на стеклах, —

И на стволах, которым сотни зим,
И, наконец — чтоб было всем известно! —
Что ты любим! любим! любим! — любим! —
Расписывалась — радугой небесной.

Как я хотела, чтобы каждый цвел
В векáх со мной! под пальцами моими!
И как потом, склонивши лоб на стол,
Крест-нáкрест перечеркивала — имя...

Но ты, в руке продажного писца
Зажатое! ты, что мне сердце жалишь!
Непроданное мной! внутри кольца!
Ты — уцелеешь на скрижалях.

18 мая 1920

Стихотворение обращено к Сергею Яковлевичу Эфрону, и речь в нем идет об обручальном кольце, которое Цветаева не продала в голодные годы. На внутренней стороне кольца невесты было принято гравировать имя жениха и дату свадьбы. "Непроданное мной, внутри кольца" — это имя "Сергей".

Но кто такой "продажный писец"? Думаю, что его присутствие в стихотворении сбивало с толку и ставило в тупик не одного читателя. Да что там читателя! Даже маститый литературный критик Корнелий Зелинский оказался введен в заблуждение. Но начнем по порядку.

В июне 1939 года Цветаева возвращается из эмиграции на родину, а в следующем, 1940 году друзья предлагают ей подготовить к печати сборник своих стихов. И хотя Марина Ивановна не верила в возможность его издания, но за работу все же взялась. Первым в сборнике 1940 года она поставила ранее не публиковавшееся стихотворение "Писала я на аспидной доске...", сделав к нему пометку: "NB! Это стихотворение прошу на отдельном листке".

"Это был акт гражданского мужества, — пишет биограф Цветаевой Виктория Швейцер, — открытое признание в любви к репрессированному в то время, когда многие семьи отрекались от своих близких. Стихи писались и перерабатывались в сходной ситуации: в 1920 г. Эфрон находился в Белой армии, в 1940 — в советской тюрьме, и оба раза не было уверенности, что он жив". (Швейцер В. Быт и бытие Марины Цветаевой. М., 1992, с. 486.)

Открыв сборник стихотворением 1920 года, Цветаева подвергла его существенной переработке. В первоначальном варианте вторая строфа читалась так:

На собственной руке и на стволах
Березовых и — чтобы всем понятней! —
На облаках — и на морских валах —
И на стенах чердачной голубятни.

Под "чердачной голубятней", вероятно, подразумевалась комната Цветаевой в "Борисоглебском" доме, знаменитый "чердак-каюта". Но в 1940 году бытовые подробности в стихах выглядели неуместными, требовался какой-то другой, более экспрессивный образ. Этот образ нашелся сразу:

Расписывалась — радугой небесной.

Оставалось подогнать к нему первые три строки, и вот тут поэту пришлось изрядно потрудиться. В рабочей тетради Цветаевой сохранилось большое количество вариантов этих строк. В частности такие:

Чем только не писала — и на чем?
И под конец — чтоб стало всем известно!
Что ты мне бог, и хлеб, и свет, и дом! —
Расписывалась — радугой небесной.

И лезвием на серебре коры
Березовой, и чтобы всем известно,
Что за тебя в огонь! в рудник! с горы! —
...

Друзьям в тетради и себе в ладонь,
И, наконец, чтоб было всем известно —
Что за тебя в Хвалынь! В Нарым! в огонь!
...

Чем только не писала — и на чем?
И наконец, чтоб было всем известно:
Что нет тебе второго в мире всем
...

И на стволах, не знающих сует...
И наконец, чтоб было всем известно,
Что ты — Аллах, а я — твой Магомет —
...

(Не позабыть древесную кору...)
И наконец, чтоб было всем известно,
Что без тебя умру, умру, умру!
Расписывалась — радугой небесной.

Особенно упорной была работа над первой строкой второй строфы — Марина Ивановна набросала в тетради более 40 ее вариантов. В рабочей тетради она пишет:

"NB: Весь день искала одну строку, и наконец, уже уходя — само:

И на стволах, которым сотни зим...

Хорошо! ибо зима передает старость. А м.б. все-таки лучше первое: "И на стволах сгорающих рябин"? Только боюсь, что "сгорающих" отнесут к стволам, тогда как у меня: ствол сгорающей рябины". (Цветаева М. Избранные произведения. М.-Л., 1965, с. 743.)

Анна Саакянц по поводу переработки второй строфы совершенно справедливо замечает: "Строго говоря, после таких строк следующая строфа, оставшаяся без изменений, несколько "повисает":

Как я хотела, чтобы каждый цвел
В векáх со мной! под пальцами моими!
И как потом, склонивши лоб на стол,
Крест-нáкрест перечеркивала — имя...

Но при чем тут "каждые", при чем тут другие чувства к ним и их зачеркнутые имена? Стихотворение всею мощью гласит об одном-единственном имени на всю жизнь. Впрочем, в новом варианте оно и существует лишь ради одной строки, ради вот этих шести слов: "Что ты любим! любим! любим! — любим!" (Саакянц А. Марина Цветаева. Жизнь и творчество. М., 1997, с. 720.)


Марина Цветаева с сыном в Доме творчества писателей в Голицыно. 1940 г.
Рядом литературные критики Корнелий Люцианович Зелинский (с газетой в руках) и Виктор Осипович Перцов, а также их жены.


После сдачи в Гослитиздат рукопись цветаевского сборника была отдана на внутреннюю рецензию критикам К.Л. Зелинскому и Л.И. Тимофееву. Отзыв Тимофеева до нас не дошел, а отзыв Зелинского, датированный 19 ноября 1940 г., был отрицательным и, по-видимому, сыграл свою роль в том, что книга не была издана. Впрочем, ее не издали бы в любом случае. Как раз незадолго до этого, в октябре 1940 г. последовало распоряжение изъять из продажи сборник стихов Анны Ахматовой, каким-то чудом пробившийся в печать в начале лета. (Именно это событие, судя по всему, и подтолкнуло Марину Цветаеву к попытке издания собственной книги.)

Зелинский обратил внимание на стихотворение "Писала я на аспидной доске...", но совершенно не понял его смысла. И виной тому был "продажный писец".

"В заключение следует сказать о нескольких стихотворениях, которыми автор предварил свою книгу. Если в подавляющей своей части она бессодержательна и непонятна, то такие стихотворения, как "Писала я на аспидной доске", "Тебе — через сто лет", "Пригвождена" — и вполне понятны и полны ненаигранного чувства. Стихи эти к тому же носят характер своего рода политической декларации, призванной объяснить советскому читателю, под каким знаменем шел и идет автор. Увы, объяснение это вряд ли годится, чтобы переслать его по адресу. Ожидание такого объяснения от поэта — законно. Поэт предлагает книгу, в значительной своей части составленную из стихов, написанных в эмиграции и уже напечатанных в его сборнике "После России", вышедшем в эмигрантском издательстве. Широкий читатель всего этого, конечно, может и не знать, но поэт сам начинает с того, что прозрачными намеками заговаривает с ним об этом. О чем же говорит он? Прежде всего он говорит о своей политической нейтральности. Обращаясь к своему перу, поэт говорит:

Но ты, в руке продажного писца
Зажатое! ты, что мне сердце жалишь!
Непроданное мной! внутри кольца!
Ты — уцелеешь на скрижалях.

Поэт говорит, что он никому не продал своего пера, что сегодня его, может быть, и не поймут, но в веках, в будущем его правда дойдет. Недаром он обращается к своему читателю "через сто лет". "Внутри кольца", то есть внутри своих мыслей и чувств, оправленных в кольцо стиха — поэт был правдив." (Марина Цветаева в критике современников. Часть 1. 1910—1941 годы. М., 2003, с. 507.)

Вот такие курьезные толкования возникают от незнания биографического подтекста цветаевской поэзии. Ведь у Цветаевой-то речь идет о кольце в буквальном смысле слова, об обручальном кольце! Но кто же все-таки он такой, этот загадочный "продажный писец", зажимающий в руке обручальное кольцо поэта? Ответ на этот вопрос дала Анастасия Ивановна Цветаева. В ее памяти сохранился другой вариант интересующей нас строки:

Но ты, в руке наемного писца...

Анастасия Ивановна пояснила, что наемный писец — это гравер, который делал надписи на внутренней стороне обручальных колец. Вот как, оказывается, все просто.

Но почему Марина Цветаева заменила слово "наемный" на "продажный"? Вероятно, ради созвучия "продажный" — "непроданное". И при этом обидела ни в чем не повинного гравера, приравняв его к "продажному писаке". (О такой ассоциации она, скорее всего, просто не подумала.)

Нет, все-таки вариант с "наемным писцом" мне больше нравится.
Tags: Марина Цветаева, поэзия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments