Ellenai (e11enai) wrote,
Ellenai
e11enai

Category:

Марина Цветаева в дневниковых записях И.Н. Розанова

Иван Никанорович Розанов (1874—1959) — историк русской поэзии, библиограф и книговед.
Марину Цветаеву он неоднократно встречал в 1915—1922 гг. на литературных вечерах и собраниях в Москве.
В 1940 г. они снова встретились в Доме творчества в Голицыно.

28. IV.

За обед (в 6 ч. в.) уселось 9 человек. На одной стороне четверо; по солнцу: Ермилов В. В., еврейский писатель, незнакомая дама (очевидно, детская писательница В. Смирнова) и неожиданно для меня Нат. Ник. Чхеидзе. Она оказалась против меня. Между нами на короткой стороне стола незнакомый мне туркменский писатель, от меня (по солнцу) незнакомый довольно красивый юноша (потом я узнал, что это сын Марины Цветаевой), К. Л. Зелинский, между Зелинским и Ермиловым Марк Исаак. Серебрянский («бригада в три гада», как пошутил Зелинский: они втроем пишут о советской литературе для XI (X?) тома «Ист<ории> рус<ской> лит<ерату>ры»). После обеда прогулка впятером на большую дорогу и в лес. Ходили я, Зелинский, Ермилов, Чхеидхзе и сын Марины Цветаевой. Зелинский рассказывал о ночных кабачках в Париже.

Вечером к чаю пришла Марина Цветаева. Это заслуживает особого описания.




И.Н. Розанов. Фото 1920-х годов. Отсюда.


Встреча с М. Цветаевой


— Вы, кажется, знакомы с Ив. Ник. Розановым, — сказал ей Зелинский.

Я напомнил ей «Никит<инские> субботники».

— Ах да, помню, помню, там еще шел разговор о том, что у Некрасова было три жены, и блондинка* , жена хозяина, сказала: «Для поэта три жены это мало».


* Что за блондинка, жена хозяина? Дуся — шатенка.
[Дуся — Евдоксия Федоровна Никитина, см. о ней здесь.]


Потом она стала рассказывать, что была очень удивлена, что поэт Казин, с которым она познакомилась и напомнила ему его стих: «И ветер листья у березы перелистывал», — не припомнил у себя таких стихов и потом сказал, что по крайней мере в изданных им сборниках стихов такой строчки, кажется, не было. Марина Цветаева удивлялась, как поэт может не помнить своих собственных удачных строк.

Я сказал, что не знаю тоже, где это у Казина.

— Я помню, как А. Белый восхищался этим стихом.

— Он вообще «открыл» Казина. Он очень пропагандировал его стихотворение «Каменщик».

— Да, да, припоминаю, — как-то обрадовалась М. Цветаева.

Я указал на выражение в стихах Казина, имевшее тогда особенный успех: «Малиновое сердцебьенье».

— «Малиновое сердцебьенье» — т. е. «малиновый звон».

— А знаете ли, положим, что все, вероятно, знают, откуда это выражение «малиновый звон»?

— Нет, я не знаю.

— От города Мелин** , который славился своими колоколами, т. е. звон из Мелина, как в Мелине, а у нас стали говорить «малиновый».


** Во Франции или Бельгии.


— Позднейшее осмысление! — добавил я.

А помните ли Вы, из какого это поэта? — обратился я к ней. «Я и в предсмертной икоте останусь поэтом»*** .


*** Этой строчкой заканчивалась книга стихов М. Цветаевой 1921 года «Версты».


— Еще бы! Я и теперь так думаю.

Я сказал, что на меня особое впечатление произвело стихотворение «Идешь, на меня похожий».

— Я очень жалею, что не ввела курсив. Читают «Я тоже была прохожей», делая ударение на «тоже» и не отмечая запятой перед «прохожий», тогда как здесь обращение. Надо: «Я тоже была, прохожий», смысл совсем другой.

Заговорили втроем: я, Чхеидзе и Марина Цветаева о важности знаков препинания.

«Я совсем не понимаю, к чему нужны точки с запятой, но я очень люблю „тире”».




Марина Цветаева с сыном в Голицыно. 1940 г.


Марина Ив.: я думаю, что все присутствовавшие <помнят> фразу из Льва Толстого: «Обед кончился: гости все старшие разошлись по…, и мы…» и т. д. — написали бы с теми же знаками препинания, как у Толстого. Теперь все после «обед кончился» ставят точку (такой опыт производила одна учительница), а у Толстого стоит двоеточие. Здесь следствие…

Я заметил, что очень интересно было бы проследить эволюцию знаков препинания.

Заговорили о многоточии. Марина Ив. рассказала, как в одном рассказе собственные имена в обращении были временно заменены точками, в надежде, что потом на этих местах будут вставлены соответствующие имена. Но рукопись в таком виде попала к редактору и была без изменений напечатана — вм<есто>:

— Вы видите, что это Серг. Ив.

— Сказать грубее, Мар. Вас. — и т. д.

Вместо этого: «Вы видите, что это… Сказать грубее…»

Получилось впечатление, что опускается что-то неприличное.

Потом, не помню, по каким ассоциациям, М. Цветаева заговорила о китайской и японской лирике, которыми восхищалась. Кажется, поводом было то, что я сказал, что важное достоинство лирики — сжатость и лаконизм.

Мар. Ив. привела стихотворение в одну строку (или в две), которое в древней (китайской или японской поэзии) получило первую премию на конкурсе, которые часто тогда устраивались.

«Как много, много опавших листьев и как мало висящих». Слово «висящих» тут не совсем подходит; сказать «как много желтых и мало зеленых» было бы понятнее, но менее глубоко по мысли и менее поэтичным.

Потом она еще говорила о том, что совершенно не умеет ориентироваться в местности, и бывают случаи, что едет в метро или на трамвае не в ту сторону, куда нужно.

Вообще она была очень оживленна в этот вечер, может быть, в связи с тем, что в этот день в Москве (или накануне) Пастернак, о котором она говорит с большой симпатией, устроил в журн<ал> «30 дней» заказ на перевод. Хотели взять 100 строк, Пастернак требовал 150. Чтобы примириться, Мар. Ив. предложила среднее — 125.

— А 25 строк я, как видите, вам выторговал, — сказал ей удовлетворенный Пастернак.

С какой-то нежностью оговорит Марина Цветаева о рассеянности Пастернака, о его отвлеченности. Заговорили о «Гамлете» и о переводе Лозинского, и он все на свете забыл, между прочим, и о цели посещения Гослитиздата (он пришел, очевидно, чтобы сосватать переводы Цветаевой), а потом вдруг спохватился и говорит:

— Да ведь это же безнравственно! Мы не за тем сюда пришли.

Потом вдруг она поднялась, быстро простилась и ушла с сыном, сделав, впрочем, ему замечание, что он уходит не простившись.

Вспоминаю еще один момент разговора. Я напомнил М. И<вановн>е, что встретился с ней в 1915 на импровизированном литерат<урном> вечере у Адел. Герцык, где были Гершензон, Юрий Верховский, Вяч. Иванов. «Помню, — сказала М. И., — я еще повздорила там с Вяч. Ивановым». Я напомнил ей, что она ему сказала: «Ваше мнение меня мало интересует. Другое дело, если бы это сказал Блок».

— И действительно. Я тогда была совершенно чужда Вяч. Иванову и никогда не интересовалась мнением о себе людей, которые внутренне мне были чужды… Я считала нормальным, что людям одного типа я могу нравиться, а людям другого типа — нет. Однажды меня поздравили с хвалебной рецензией на меня, и я отвечала, что не испытываю никакого удовольствия, т. к. рецензент как будто смешал с Любовь Столицей… Все, что он говорит обо мне, приложимо к Любовь Столице, но не ко мне. Он прицепился к каким-то строчкам, для меня мало характерным».

О Вяч. Иванове Цветаева дополнила: «Я тогда его совсем не ценила. Позже стала ценить больше, и, помню, даже был один дружеский разговор. Он мне стал нравиться после того, как у него в жизни были какие-то испытания и тяжелые переживания. После этого он стал как-то человечнее».

18 лет не видал я Марины Цветаевой и, конечно, не узнал бы, если бы встретил на улице. Седина и морщины не шутки. Но глаза очень живые. Вспомнил манеру говорить и самый голос. Они остались те же.


29.IV.

Беседовали за столом с Н. Н. Чхеидзе о грузинских поэтах и о переводах. Кстати, вспомнил, что накануне в разговоре с М. Цветаевой обнаружилось совпадение во взглядах на преимущество подстрочника стихотворному переводу с точки зрения понимания подлинника.


30.IV.

Вечером поздно (часов в 11) митинг с речью о 1 мая Зелинского и ужин с шампанским. Ермилов выпил и много говорил глупостей. «Mon Dieu» или в просторечии «Мой бог!» и т. д. Ужинали вместе с обслуживающим персоналом. Под конец пришел Пяст. Первый тост был провозглашен Ермиловым за Сталина и за людей, умеющих и любящих трудиться. <…> Перед ужином в коридоре перебросился двумя-тремя фразами с М. Цветаевой. Она сказала, что ненавидит зиму и снег и не понимает радости первого снега.

— А как же Вы воспринимаете «первый снег» у Пушкина, Вяземского?

— У других понимаю это чувство, но сама я «вОинствующая ненавистница». Она так и сказала «вОинствующая», а не «воИнствующая». Она в детстве много жила вне России.



Н. Богомолов. Разговор с Мариной Цветаевой. Из дневника И.Н. Розанова. — "Новый мир", 2016, № 4.

http://www.nm1925.ru/Archive/Journal6_2016_4/Content/Publication6_6317/Default.aspx

Tags: И.Н. Розанов, Марина Цветаева, Никитинские субботники
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments