Ellenai (e11enai) wrote,
Ellenai
e11enai

Category:

Евразиец Арапов, племянник Врангеля. Часть 3

В завершение темы о П.С. Арапове следует еще привести посвященный ему отрывок из лагерных воспоминаний Юрия Ивановича Чиркова (1919—1988). Книга под названием "А было все так..." вышла в 1991 г. в Москве с предисловием Анатолия Приставкина, ее легко найти в сети, например здесь.

Несколько слов об авторе воспоминаний.

7 апреля 1935 года вышло постановление правительства СССР, согласно которому дети, начиная с 12 лет, должны были нести равную со взрослыми уголовную ответственность. Одной из жертв этого постановления стал 15-летний московский школьник Юра Чирков. Он был арестован по доносу 5 мая 1935 года и осужден сразу по трем пунктам 58-й статьи: пункт 8 (террор), 10 (антисоветская агитация) и 11 (участие в антисоветской организации). В лагерях и ссылках Юрий Чирков провел в общей сложности 19 лет, реабилитирован в 1955 году. С 1956 года жил в Москве, получил степень доктора географических наук и звание професора, заведовал кафедрой метеорологии и климатологии Сельскохозяйственной академии им. Тимирязева.

img_64
Юра Чирков в возрасте 15 лет

Свой первый срок — с сентября 1935 года по июнь 1938-го — Чирков отбывал на Соловках. Первое время по прибытии он находился на общих работах, но затем заключенная женщина-врач Крушельницкая (племянница знаменитой певицы) похлопотала, чтобы его перевели в лагерную больницу. В больнице он проработал около трех месяцев — сначала уборщиком, потом санитаром. В начале 1936 года взрослые товарищи, желавшие, чтобы подросток продолжал учиться и подготовился к сдаче экзаменов за среднюю школу, устроили его в лагерную библиотеку. Библиотека на Соловках представляла собой богатейшее книжное собрание со множеством раритетных изданий. Юра встретился здесь с отцом Павлом Флоренским и многими другими замечательными людьми, с которыми при иных обстоятельствах судьба наверняка бы его не свела. Среди этих людей был и П.С. Арапов.


Итак, рассказывает Юрий Чирков.

"В конце лета в библиотеке появился еще один интересный человек — Петр Семенович Арапов. Его выпустили из-за плохого здоровья из СИЗО [секретный изолятор] , где он находился более двух лет, заработал цингу и потерял половину зубов. Политрежим и политпаек в лагере ему не полагались, так как Арапов не только не принадлежал к революционным партиям, но, наоборот, воевал в гражданскую войну на стороне белых и был адъютантом, а потом начальником конвоя у своего дяди барона Врангеля. Араповы — старинная русская фамилия; среди членов ее были и генералы, и сановники, и историки. В библиотеке была книга А.М. Арапова «Летопись русского театра».

[Имеется в виду Пимен Николаевич Арапов (1796—1861) — драматург и историк театра, родственник П.С. Арапова.]

Родственные связи Араповых — пензенских помещиков — были очень широки, включая Столыпиных, Римских-Корсаковых, Лермонтовых, Апраксиных и т. д. По врангелевской линии также было много знатной родни, а известный путешественник адмирал Врангель был прадедом Петра Семеновича.

Петр Семенович имел прекрасное образование: окончил Пажеский корпус, был выпущен корнетом в конногвардейский полк перед мировой войной. В эмиграции он учился в Пражском и Венском университетах, слушал лекции в Сорбонне и Оксфорде, знал в совершенстве русский и французский языки, а также итальянский, немецкий, английский.

В детстве в Италии, где его отец был послом, он подружился с Эдуардом, сыном герцога Виндзорского. Этот мальчик в 1936 году стал английским королем Эдуардом VIII. Перед революцией Арапов входил в окружение князя Феликса Юсупова и даже участвовал в подготовке покушения на Распутина, но в день убийства старца дежурил по полку. Великий князь Дмитрий Павлович хотел просить командира полка заменить Арапова, но Юсупов отклонил это предложение, и с Распутиным Юсупов, Пуришкевич и Дмитрий Павлович расправились втроем. Петр Семенович очень детально рассказывал об этом захватывающем происшествии.

Арапов был прекрасный рассказчик. В процессе повествования он перевоплощался то в одного, то в другого персонажа. Его большие серые, необычайно выразительные глаза резко контрастировали с беззубым ртом и изможденным лицом, но когда оно освещалось мягкой сдержанной улыбкой, оно было одухотворенным и очень симпатичным. Все знавшие последнего главнокомандующего белыми армиями говорили, что Петр Семенович весьма похож на него, особенно в белградский период деятельности Петра Николаевича.


[Этот словесный портрет поразительно совпадает с фотографией П.С. Арапова из следственного дела, а также описанием его внешности в заметках П.Н. Савицкого. У Савицкого тоже упоминается эта улыбка — "очень привлекательная, со скрытой жестокостью и цинизмом" (см. предыдущую запись). Думается, однако, что Савицкий чрезмерно демонизировал Арапова, не простив ему связей с чекистами и "раскольнической" деятельности в евразийстве.

Среди заключенных на Соловках был в это время один самозванец — сибирский мужик, который ходил по деревням и выдавал себя за чудесно спасшегося царя Николая II.]

Я как-то спросил Арапова, похож ли самозванец на Николая II. Петр Семенович сдержанно улыбнулся и сказал: «Самозванец похож на плохой портрет государя, и это способствовало «узнаванию» его мужичками, но глаза, глаза Николая II, они несравнимы. В них обаяние, скорбь, обреченность».

[Юра брал уроки немецкого языка у заключенного прелата Вайгеля, которого решил познакомить с Араповым. О Вайгеле он рассказывает следующее:

"Петр Иванович Вайгель был человек выдающийся. Он родился в католической семье немца-колониста в Саратовской губернии. В детстве проявил большие способности, блестяще окончил гимназию в Покровске (ныне Энгельс) и продолжил образование в Геттингенском университете, окончив теологический и филологический факультеты, стал священником, потом окончил в Ватикане специальный миссионерский факультет Грегорианского университета. Был миссионером в юго-западной Африке, затем — в Южной Америке, в Парагвае (...) и верховьях Амазонки между Бразилией и Перу. Там его застала мировая война, о которой он узнал почти с годичным опозданием. (...)

Вернувшись в Рим, он трудился в одной из конгрегации Ватикана, получил сан прелата. В 1930—1931 годах в Ватикан доходили жалобы на притеснение католиков в СССР. Конгрегация по вопросам восточных церквей решила послать прелата Вайгеля обследовать положение католиков в АССР немцев Поволжья. В результате переговоров Петр Иванович получил визу и прибыл в 32-м году на свою родину. Патер — администратор епархии Бауитрог рассказал ему о событиях последних лет. Петр Иванович посетил приходы, ужаснулся разорению ранее процветавших немецких колоний и понял, что его, как очевидца, обратно не выпустят. Он попытался связаться с посольствами. В 1932 году в ночь под рождество он и местные католические священники были арестованы и обвинены во всех грехах, начиная с подготовки вооруженного восстания. В результате Петр Иванович, Каппес и ряд других патеров оказались в Соловках (...)]

Петр Семенович бывал в библиотеке ежедневно. Я очень хотел познакомить моего Учителя с Араповым и понемногу уговорил замкнутого прелата. Петр Семенович согласился охотно, сказав, что с удовольствием поговорит с ним на всех языках. В назначенное время, после очередного урока. Арапов постучал в дверь кабинета и, получив приглашение, вошел, слегка поклонившись. Я представил их друг другу. Петр Семенович начал разговор по-немецки, а затем перешел на итальянский. У прелата сквозь обычную невозмутимость лица светилось удовольствие, и его бледные щеки даже чуть порозовели, а я наслаждался музыкальностью итальянского языка. Разговор закончился по-французски. Они понравились друг другу. Потом Учитель сказал с бледной улыбкой, что у них есть общие знакомые: кардиналы Ледоховский, Фаульгабер и поэт Вячеслав Иванов. Арапов же с большим уважением говорил, что он бы хотел перед смертью исповедаться у моего Учителя.

[Кардинал Мечислав Ледуховский (Ледоховский), троюродный брат бабушки Марины Цветаевой, умер в 1902 году. Вряд ли Арапов, родившийся в 1897 году, мог его хорошо помнить. Возможно, речь идет о его родственнике Владимире Ледуховском, генерале Ордена иезуитов.]

Арапов сидел давно, кажется, с 29-го года. Он еще принимал участие в похоронах Врангеля в Белграде в 1928 году и рассказывал, как гроб с его прахом был замурован в стене русской церкви в Белграде и закрыт доской со скромной надписью: «Петр Николаевич Врангель». После смерти Врангеля главнокомандующим РОВС стал генерал Кутепов, который исчез в Париже в 1930 году. Я очень хорошо помню статьи в «Известиях», посвященные этому событию. На Западе господствовала версия о его похищении и тайной переброске в Москву, поскольку он энергично принялся укреплять РОВС и усиливать агрессивность этой еще очень опасной организации. Наша пресса отвергла эту версию. Так вот Арапов утверждал, что видел в конце 30-го года Кутепова на Лубянке. Они по недосмотру тюремщиков встретились в коридоре, когда Петра Семеновича вели с допроса, и узнали друг друга. Арапова сразу поставили лицом к стене и завернули на лицо рубашку, а Кутепова моментально увели. На следующем допросе Арапова неожиданно спросили, с кем он встретился? Петр Семенович ответил недоуменно: «Не знаю». Больше следователь к этому не возвращался, но Арапов был уверен, что видел Кутепова: лицо Александра Павловича было настолько характерно, что ошибиться было невозможно. Лишь года два спустя Арапову стало известно об исчезновении Кутепова.

[Здесь необходимы пояснения. Похищение Кутепова произошло 26 января 1930 г., поэтому во время своего ареста в сентябре 1930 г. Арапов не мог о нем не знать. Встреча с Кутеповым в коридорах Лубянки маловероятна, так как большинство источников утверждают, что генерал умер вскоре после похищения. Но Арапов легко мог обознаться, приняв за Кутепова похожего на него арестанта. Или же это была сознательная провокация, подстроенная чекистами для каких-то своих целей.]

Как-то уже осенью, обрабатывая новые книги вместе с Араповым, мы разговорились о крымской эпопее, и он рассказал об эвакуации Севастополя, об отплытии на французском крейсере вместе с Врангелем, о галиполийском «сидении» белой армии, о передислокации в Болгарию, а затем в Сербию, о царе Борисе болгарском и короле Александре I сербском (с 1929 года — король Югославии), о трудном положении и распрях, разъедающих белую эмиграцию. О его участии в деятельности, как он говорил, самой активной части РОВС. Он несколько раз был в России как связник-инспектор. В последний раз под фамилией Семенов.

Я много думал о судьбе Арапова, и у меня возник деликатный вопрос, не дававший покоя. Однажды я спросил, надеется ли он получить освобождение после конца срока.

— Нет, меня не выпустят.

— Не надеетесь ли вы на освобождение в результате войны?

— Нет, тогда меня заблаговременно расстреляют.

— Нравится ли вам жить в условиях лагеря?

— Ни в коей мере.

Тогда я задал тот деликатный вопрос, который хотел выяснить: «Зачем же вы живете?» Петр Семенович рассмеялся и сказал, что он мне ответит, но в свою очередь задаст такой же вопрос. Я согласился, и тогда Арапов серьезно и грустно сказал:

— Я не могу покончить жизнь самоубийством. Это тяжкий грех, запрещенный церковью. Церковь предоставляет мне свободу воли в выборе: совершить грех или не совершать. Я дважды чуть не совершил этот грех: в первый раз, когда меня брали, я выстрелил в сердце, но пуля прошла левее, и меня вылечили в тюрьме; во второй раз я пытался повеситься на спинке кровати в камере на Лубянке, но и здесь мне помешали. После этого я долго размышлял и молился и принял твердое решение не выбирать легкий путь ценой тяжкого греха. Я религиозный человек, Юра!

Мой ответ на аналогичный вопрос Арапова был краток:

— Я моложе вождя на 40 лет, и это мой главный шанс.

— Юра, вспомните сиракузскую старуху, — возразил Петр Семенович.

К своему стыду, я, не зная о сиракузской старухе, попросил разъяснений и услышал о ней следующий рассказ.

— В Сиракузах долгое время правил тиран Дионисий. Когда он умер, все ликовали, и только одна очень старая женщина горько рыдала. Когда возмущенные граждане стали ее упрекать за скорбь о тиране, она объяснила, что пережила трех тиранов и каждый был хуже предыдущего, самый жестокий из них был Дионисий. «Поэтому я не его оплакиваю, а плачу от ужаса перед будущим тираном», — горестно заключила старуха.

Вот так мой шанс был разбит исторической аналогией. Я не согласился с Петром Семеновичем и был совершенно уверен, что режим ужесточается вопреки государственным и народным интересам. Об этом говорит прошедший процесс, когда по второму кругу судили Зиновьева, Каменева, добавив к ним других неугодных вождю бывших деятелей революции. Очевидно, эта тенденция будет усиливаться до смерти Сталина, а его преемник может сильно ослабить взведенную до предела пружину как в интересах народа, так и в своих собственных.

Меня интересовали основные причины поражения белой армии, я спрашивал об этом многих военных специалистов и комиссаров. Об этом же я спросил и Арапова. Он задал контрвопрос:

— Сколько было под ружьем красноармейцев в 1919—1920 годах?

— Около пяти миллионов, — ответил я.

— А у Деникина в период наступления было 140 тысяч, у Врангеля в Крыму — 60 тысяч. Следовательно, первая причина — соотношение сил было не в пользу белых. Вторая причина — крестьяне: разобрав помещичьи земли и разгромив усадьбы, они боялись наказания и изъятия. Они не представляли, что потом даже их собственная земля отойдет к колхозам и совхозам. Третья причина — среди участников белого движения были большие разногласия, а кроме того, защита «единой неделимой России», начертанная на белом знамени, не получила поддержки ни у поляков, ни у прибалтов, ни у пытающихся стать самостоятельными народов. В первую очередь украинских самостийников. Ведь Деникин воевал на два фронта: против Красной Армии и против петлюро-махновских отрядов.

Примерно так же мне отвечали и бывший комиссар Котляревский, и заместитель начальника ПУРа солидный Дворжец, и профессор Вангенгейм; только они еще добавляли немаловажную деталь: надежду красноармейцев на скорейшую мировую революцию, о чем очень хорошо написал Бабель в знаменитой «Конармии» (в 1939 году его арестовали и расстреляли)
.

[Г.П. Котляревский и А.Ф. Вангенгейм оба были большевики, попавшие в лагерь за "вредительство". Котляревский заведовал на Соловках лагерной библиотекой, а Вангенгейм — ее иностранным отделом.]

Между Араповым и Вангенгеймом нередко возникали споры по двум темам. Первая тема была связана с различной трактовкой событий мировой и гражданской войн, вторая тема касалась будущего. Однажды разговор зашел о недавно введенных в армии званиях. Арапов сказал, что если ввели звания полковников и маршалов, то скоро введут и звания генералов. И будет вместо комбрига, комдива и комкора, как при царе: генерал-майор, генерал-лейтенант и т. п. Вангенгейм очень возмутился и стал доказывать ненужность и невозможность этого, ссылаясь в том числе и на «замаранность» слова «генерал», вызывающего у советских людей отрицательные ассоциации.

— Вы еще скажете, что могут ввести в армии погоны! — кричал Вангенгейм.

— Думаю, что введут, — спокойно ответил Арапов. В спор вмешался Котляревский и поддержал Вангенгейма, сказав, что погоны — ненавистный символ царского офицерства. Он рассказал, как во время революции солдаты срывали с офицеров погоны, а сопротивлявшихся убивали.

— Да и нет надобности менять знаки различия ни в армии, ни на флоте. Уже все давно привыкли к кубарям, шпалам и ромбам, — продолжал Котляревский.

— Погоны красивее, — смеялся Арапов, — а красивый мундир — большая приманка для юношества.

— Погоны в Красной Армии — это такой абсурд, что просто удивительно, что это стало темой спора, — сказал Вангенгейм сердито.

— Главное в том, что погоны — это традиционный знак офицерства, а традиции русской армии, патриотизм и другие аксессуары необходимы для поднятия духа армии, — доказывал Арапов.

— Поверьте старому комиссару, — завершил спор Котляревский, — погоны, аксельбанты и прочая мишура никогда не испоганят форму красного командира."



Это был недолгий благополучный период в лагерной жизни П.С. Арапова — вторая половина 1936 и начало 1937 года, когда ему довелось поработать в библиотеке. Вскоре его снова упрятали в СИЗО, а 17 февраля 1938 года расстреляли.

Что можно сказать о евразийце Арапове? Был он искренний русский патриот. Не философ-теоретик, а политический активист, проявивший излишнюю доверчивость к провокаторам с Лубянки. Мученическим концом заплативший за свои иллюзии и заблуждения.

Мир его праху.
Tags: П.С. Арапов, евразийство, история спецслужб, политические репрессии в СССР, русская эмиграция
Subscribe

  • Kein Feuer, keine Kohle

    Думая о смерти в 17 лет, Марина Цветаева в своем прощальном письме завещала сестре Асе петь в память о ней "Никакой огонь, никакой уголь".…

  • Мицкевич в переводе Марины Цветаевой

    В конце 1940 года Марина Цветаева перевела два стихотворения Адама Мицкевича — "Ода к молодости" и "Романтика" — для…

  • Бальмонт в Польше

    В рижской газете "Сегодня" обнаружила заметку о малоизвестном эпизоде из жизни Константина Дмитриевича Бальмонта — его визите в…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment