Ellenai (e11enai) wrote,
Ellenai
e11enai

Categories:

Ольга Ивинская об Ариадне Эфрон

Алю Эфрон — Ариадну Сергеевну, дочку Марины Цветаевой я знала задолго до её возвращения из Туруханска, где длилась многолетняя её ссылка. Знала так сказать — заглазно по откровениям и рассказам Бориса Леонидовича.

Ей он писал туда, что с нами случилась беда — оторвали меня от него в страшную осеннюю ночь 1949 года.

Мне говорил задолго до нашего с Алей свидания:

— Вы будете, как сестры. Я всю жизнь должен заботить­ся о ней. Ее я посвятил в наше святое святых, в мою вторую жизнь, и знаешь — она рада за меня, — как она замечательно об этом пишет!

Я читала чудесные Алины письма к нему, к дорогому и родному для нее Боре. Представляла ясно, как морозной звездною ночью идет она в дальнее почтовое отделение, в валенках, по снегу получать бесценные, ласковые слова. Как искрится снег в бескрайнем туруханском просторе, какую радостную связь с далеким недосягаемым миром имеет она через ободряющие эти слова. Не зная Али — я тоже писала ей и получала от нее ответы. Ежемесячно Б.Л . посылал ей деньги, книги, и получал ответы от нее.

Письма Али оттуда были не только нежными, но и четкими, тоже ободряющими своего друга — и написаны характерным, прямым, разборчивым и четким почерком, совсем как ее душевная суть — ясная, твердая, отчетливая для самой себя.

— Какая она, Аля? Опиши! — как-то попросила я.

Он замешкался.

— Знаешь, она особенная — пусть тебя на отталкивает, что она некрасива. У нее голова как-то несоразмерно мала, на Марину не похожа, — но зато какая душа, умница какая!


ariadna_turukhansk.jpg
Ариадна Эфрон. Фото на документы. Туруханск, 1949 г.


Все оказалось, конечно, чистой ерундой — впрочем, кроме определения души и характера Али, которого он впоследствии даже побаивался. Слишком ультимативна и пряма была она (как и мать ее — Марина) даже в осуждении его бытовых неувязок, и это, конечно, не могло нравиться такому мягкому соглашателю в житейских недоразумениях.

Аля — когда я увидела ее — поразила меня прекрасными — тяжело-синими огромными глазами — из-за них, должно быть, и казалось, что лицо соразмерно таким глазищам должно быть больше. Не знаю — у Бори вообще по-моему было неправильное понятие о красоте. Ему, например, казалась красавицей Берггольц — белесая, круглолицая, с челкой. А Аля казалась некрасивой. Когда я с возмущением сказала ему, что по-моему она чудесна, и внешностью тоже — он радостно удивился:

— Как хорошо, что вы понравились друг другу! Как это прекрасно!

И Аля вошла к нам в дом сразу как родная, как будто и до встречи незримо жила с нами. Во всё сразу вжилась. Конечно, долгая жизнь в тяжелейших условиях отразилась на ее лице: не сразу, но неотвратимо появились мешки под чудесными ее глазами. Как-то отрекалась она от себя как от женщины слишком рано, замкнулась в посмертных делах Марины, в наших путаных семейных делах, за которые честно осуждала Борю. И пилила меня за недостаточность сил — ей хотелось, чтобы я ставила ультиматумы, вела его тверже; считала меня, наверно, чересчур слабой и слишком «бабой».



Борис Пастернак с Ольгой Ивинской и ее дочерью Ириной Емельяновой


Больше чем меня она любила мою Ирину. Сама не имея детей, видела в ней, наверное, какую-то свою воплощенную мечту, и Ире стала она ближе, чем я. Расходилась она с Ирой в одном (вместе со мной); часто осуждала ее за то, что лишает Ирка себя огромной радости — любви к животным. Переживала Ирины девичьи перипетии тоньше, чутче чем я. Впрочем, справедливости ради надо сказать, что я-то тогда была счастливей их всех — и беспощадней, потому что сама беззаветно любила, и все они чувствовали, как Боря любит меня.

— Оставьте ее, — говорила Аля, когда по мнению всех наших друзей я совершала явные ошибки в самое смутное наше время, — у Оли есть шестое чувство для Бори. Ей лучше знать.

Аля вязала какие-то бесконечные шарфы — для успо­коения нервов и мужественно без боязни разделила все, что пришлось на нашу долю. Осуждала меня за легковерие, доверчивость, глупое поведение на следствии, когда меня арестовали после смерти Б.Л . Переживала за Иру всю жизнь; жалела матерински, и общалась с ней постоянно, даже тогда когда мы с ней в жизни на время как-то разошлись. У Иры спрашивала: «Ну, как мать? Не пищит? Ну, значит все у нее в порядке».


a_s_efron.jpg
Ариадна Эфрон в Тарусе. Конец 1960-х годов.


Я помню, как после Бориной смерти смутное состояние отчаяния и предчувствий повело меня к Але в Тарусу. Я вся была с нею всей душой. Стояли мы ночью над дымной Окой, днем блуждали по полям. Встречали людей с благоговением вспоминавших ее отца — Сергея Эфрона. И ее трезвый раз­говор о каких-то конкретных заботах возвращал и меня к обязанностям и заботам.

— Уйди в какое-то бытовое! Это поможет. Ты — обязана!

Зато, когда услыхала, как я поневоле тяну за собой Ирину прямо в тюрьму, со всем на следствии соглашаясь и не отрицая — она с тревогой и осуждением говорила Ире, что «мать с ума сошла, размазалась по стене». По самой своей сущности Аля оправдывать и прощать не могла, не умела.

Понять, наверно, не могла безысходности моего отчаяния и безразличия ко всему: Боря умер — для меня кончилось главное, отпала сердцевина, одиночество свело с ума и вместе спасло переменой обстановки. Боря не просто умер, а вывел и меня из жизни — Аля этого не понимала — для нее родные — мертвые не умирали, обязанности по отношению к близким ни на мгновение не переставали существовать.

О. Ивинская. В плену времени.

Полностью здесь: http://www.vtoraya-literatura.com/pdf/ivinskaya_v_plenu_vremeni_1978_text.pdf

Tags: Ариадна Эфрон, Борис Пастернак, Ирина Емельянова, Ольга Ивинская
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments