Ellenai (e11enai) wrote,
Ellenai
e11enai

Category:

Евразиец Арапов, племянник Врангеля. Часть 1

2 января 1926 года Марина Цветаева пишет из Парижа В.Ф. Булгакову, бывшему секретарю Льва Толстого:

"Страстно хочу на океан. Отсюда близко. Боюсь, потом никогда не увижу. М. б. в Россию придется вернуться (именно придется — совсем не хочу!) или ещё что-нибудь..." (Цветаева М. Собрание сочинений в 7 томах, т. 7, М., 1995, с. 10.)

К словам "в Россию придется вернуться" Цветаева делает подстрочное примечание: "В случае переворота, не иначе, конечно!"

На океан попасть удалось — в конце апреля 1926 года. Но откуда у Цветаевой такие странные мысли — о возможном скором возвращении в Россию в случае политического переворота?!

Виновником, как мы увидим дальше, был человек по имени Петр Семенович Арапов, один из активных деятелей евразийства.

Scan148
Марина Цветаева на Атлантическом океане в Сен-Жиль-сюр-Ви
вместе с С.Я. Эфроном и П.П. Сувчинским. Июль 1926 г.


Scan148
Марина Цветаева, П.П. Сувчинский, В.А. Сувчинская (урожд. Гучкова).
Сен-Жиль-сюр-Ви, июль 1926 г.



В 1922 году П.С. Арапов через своего друга, бывшего белого офицера Ю.А. Артамонова познакомился в Риге с известным чекистским провокатором А.А. Якушевым, выдававшим себя за одного из лидеров "Монархической организации Центральной России" (МОЦР), будто бы действующей в Москве в глубоком подполье. На самом деле эта организация (конспиративно именуемая "Трест") была легендой Контрразведывательного отдела (КРО) ОГПУ, созданной для проникновения в монархические эмигрантские круги.

Встреча Арапова с Якушевым описана в романе Льва Никулина "Мертвая зыбь" (1965), из которого советский читатель впервые узнал об операции "Трест". Артамонов так представляет Якушеву Арапова: "Вы его, вероятно, знали. Он тоже из лицеистов, из конногвардейского полка, племянник Врангеля." (Никулин Л.В. Избранные произведения в 2-х томах, т. 2, М., 1979, с. 115.)

"Вошел высокий, стройный молодой человек, по выправке — гвардейский офицер.

— Я — Арапов. Вы меня вряд ли помните. Я был в младших классах лицея.
— Не помню. Что вы на меня так глядите?
— Я вас представлял другим.
— Разочарованы?
— О нет... Преклоняюсь! Вы там герои!
— "Герои"... Это вы хватили.
— Хотелось бы поговорить...
— Успеем наговориться. В Берлине я рассчитываю пробыть неделю. Значит, едем?
— Едем. Я для того и пришел к вам. Хотелось познакомиться. Ну, до вечера...

И он вдруг обнял Якушева, прижал к груди и выбежал из комнаты. "Экспансивный молодой человек", — подумал Якушев".

(Никулин Л.В. Цит. соч., с. 116.)

В Берлин Якушев направлялся на встречу с руководителями Высшего монархического совета. В своем отчете руководству КРО ОГПУ он докладывал:

"В Берлине у меня продолжались переговоры с молодыми — Араповым и Артамоновым. Их настроения таковы, что явилась мысль о создании внутри Монархического совета оппозиционной партии из молодых. Арапов, конечно, убежденный монархист, но особой формации, участник так называемых евразийских сборников "На путях" и "Поход к Востоку". В лице его "Трест" приобрел сторонника и почитателя. Я убедил его, что мы готовим переворот не для того, чтобы отдать власть старцам, которые ничему не научились и ничего не забыли. Нам надо выработать программу и тактику на основе того, мол, чтобы "Россия по своему географическому положению руководила Европой и Азией. И потому пути "Треста" совпадают с евразийским движением". Сказал и слегка испугался: неужели клюнут на такую чепуху? Представьте — клюнули".
(Никулин Л.В. Цит. соч., с. 119.)

В августе 1923 года происходит новая встреча Арапова с Якушевым — на этот раз в Париже, куда Якушев прибывает для аудиенции у великого князя Николая Николаевича. После этого визита Арапов становится представителем "Треста" в Берлине. Тем временем чекисты начинают проявлять пристальный интерес к евразийству и с целью внедрения своей агентуры в евразийские круги в 1924 году создают в МОЦР специальную "евразийскую фракцию" во главе с секретным сотрудником ОГПУ А.А. Ланговым. По легенде он должен был играть роль советского офицера, сочувствующего идеям евразийства.

В том же 1924 году Арапов совершает "нелегальную" поездку в Москву. Вот как ее описывает помощник Якушева — чекистский сексот Э.О. Опперпут (он же Стауниц) в своих разоблачениях, сделанных в мае 1927 года, после его бегства в Финляндию:

"Крупное значение имела поездка в Москву евразийца Арапова, который воочию убедился в существовании Треста. Правда, его приезд вышел немного неожиданным, почему людей для организации широкого с ним совещания пришлось набрать с бору да сосенки; напр., представителя духовенства играл "отец Александр", фактически никогда не бывший священником, секретарь Обновленческого Священного Синода — Новиков; представителя рабочих помощник нач. КРО Вл. Андр. Стырне, под фамилией Козлов; представителя интеллигенции член масонской ложи Розенкрейцеров, инженер из Резинотреста. Особенно рискованно было выступление Новикова в роли священника, потому что его фотография очень часто фигурировала в иллюстрированных журналах. Но Арапова околпачили, и живой свидетель действительного существования Треста впоследствии свидетельствовал это сомневающимся зарубежникам".
(Цит. по: Флейшман Л. В тисках провокации. Операция "Трест" и русская зарубежная печать. М., 2003, с. 123.)

Таким образом, когда муж М. Цветаевой С.Я. Эфрон тесно сблизился с евразийцами, после своего переезда в Париж в ноябре 1925 года, слухи о существовании в Москве могущественной подпольной организации, подготавливающей государственный переворот, уже довольно широко распространились. Этим и объясняется загадочная фраза в письме Цветаевой.

Из романа Никулина:

"...19 января 1925 года в Берлине, на квартире у А.И. Гучкова, открылся первый евразийский съезд. От "Треста" присутствовал Ланговой — "лидер" фракции. Из старых его знакомых на съезде были Арапов и Артамонов. Здесь присутствовали профессор князь Трубецкой, Савицкий, Сувчинский, Малевский-Малевич и другие представители евразийского течения.

Девять часов продолжался доклад Лангового.

— Врал немилосердно, — рассказывал он много лет спустя. — Несусветная чушь здесь сошла за глубочайшую истину. Например: "Евразийство — синтез культуры славянской, европейской, монгольской. Основа — монархическая..."

Затем выступали евразийцы, ругались между собой, и особенно яростно ругали Кутепова, атамана Краснова, Трепова и Кирилла Владимировича, с которым раньше заигрывали.

Главная тема споров — что лучше: капитализм или государственное плановое хозяйство? Лангового ввели в состав евразийского "Совета семи" и постановили вести через него всю переписку с евразийской фракцией "Треста".

Арапов не скрыл от Лангового, что один меценат, некий мистер Сполдинг, субсидирует евразийцев в Англии. Стало ясно, что этот меценат дает не свои деньги, а британской секретной службы".

(Никулин Л.В. Цит. соч., с. 208—209.)

Утверждение о том, что евразийцев финансировала британская секретная служба, следует оставить на совести Никулина, поскольку в документах ОГПУ ничего подобного не утверждается. "В Англии евразийцы слабы, но зато ими от англичан получено 4000 фунтов стерлингов", — сообщает помощник начальника КРО ОГПУ В.А. Стырне в своей докладной записке начальнику КРО А.Х. Артузову. (Цит. по: Политическая история русской эмиграции 1920—1940-е гг. Документы и материалы. М., 1999, с. 251.)

На этом "съезде" евразийцев присутствовал, среди прочих, композитор С.С. Прокофьев, сделавший такую запись в своем дневнике:

"24 января [1925, Берлин]

Днем Сувчинский пригласил меня к Mme Гучковой, сестре Зилоти и матери Mlle Гучковой, которую я видел у него. Там было собрание евразийцев: профессор Франк, профессор Трубецкой, профессор Ильин, задаваший мне сложные музыкальные вопросы, и какой-то господин из Москвы
[А.А. Ланговой], который очень напористо стал хвалить Рославца и Мясковского. [Композитор Н.А. Рославец — бывший муж сестры А.А. Лангового, чекистки Натальи Алексеевны Рославец.] В этой напористости играл важную роль московский патриотизм, который, говорят, там очень развился: вот мы какие. Когда же я сам стал расхваливать Мясковского и оказалось, что я его и лучше знаю и больше люблю, то он сделался сразу очень простым и милым. Впоследствии Сувчинский сказал мне на ухо, что этот человек из красного штаба, но сочувствует евразийству и здесь инкогнито. Жаль, что я не знал этого раньше, я бы отнесся к нему внимательней. Сам Сувчинский больше сидел в стороне, на диване с Mlle Гучковой, и они ласково ворковали".
(Цит. по: Вишневецкий И.Г. "Евразийское уклонение" в музыке 1920—1930-х годов. М., 2005, с. 414.)

Scan150
С.С. Прокофьев, князь Д.П. Святополк-Мирский,
П.П. Сувчинский


Когда в 1927 году произошло громкое разоблачение "Треста" как чекистской провокации, Ланговой своих отношений с евразийцами не прекратил. Арапов к тому времени, возможно, был уже завербован ОГПУ. В романе Никулина так говорится о нем:

"Несмотря на ералаш в головах эмигрантов-евразийцев, Ланговой подметил, что Арапов с любопытством присматривался к жизни в советской столице, интересовался финансовой реформой, укреплением курса червонца, восстановлением промышленности, работой Советов. Правда, до эволюции в его сознании было еще далеко, но Ланговой все же почувствовал, что Арапов не окончательно погряз в эмигрантской трясине. Он с сожалением и смущением вспоминал о гражданской войне и жестокости белых.

Предположения Лангового о возможном переломе во взглядах Арапова оправдались. Арапов впоследствии по-иному воспринимал то, что увидел в Советской стране, и осуждал белую эмиграцию".

(Никулин Л.В. Цит. соч., с. 187.)

Подобную эволюцию взглядов, как мы знаем, пережил впоследствии и Сергей Эфрон.

В 1929 году Арапов снова едет в Москву — теперь уже легально.

Из дневника С.С. Прокофьева:

"Август [1929, Париж]

<...> Евразийство, по словам Сувчинского, вступило в новую фазу. Тот советский офицер Ланговой, которого я однажды встретил на евразийском собрании в Берлине и с которым беседовал о Мясковском, теперь очень выдвинулся в начальники контрразведки, и через него один из евразийцев, Арапов, получил разрешение легально поехать в Москву — поговорить. Сувчинский говорит, что Маркс отлично разработал, как надо свергнуть капитал, но в дальнейшей стройке много не хватает: ни предначертаний Маркса, ни новых идей у советского правительства. И вот тут и должны прийти на помощь евразийцы. Пока же они могут пригодиться большевикам как некий передаточный пункт для сношений с заграницей, пункт, менее одиозный для заграницы, чем сами большевики. Во всяком случае, Арапов уже в Москве — очень любопытно, во что это выльется".

(Цит. по: Вишневецкий И.Г. "Евразийское уклонение" в музыке 1920—1930-х годов. М., 2005, с. 419.)

Эта запись многое проясняет в мотивах поступков Арапова. Разумеется, речь здесь не идет о банальном "продался большевикам". Арапов и некоторые другие евразийцы искренне полагали, что возможна "смычка" между большевизмом и евразийством, что марксизм на данном этапе себя исчерпал и может быть заменен евразийской идеологией. Поэтому надо не враждовать, а всячески сотрудничать с советской властью, надеясь на ее постепенное перерождение. Это был именно тот ход мыслей, который был нужен чекистам-провокаторам из "Треста", ставившим себе целью отвлечение евразийцев от политического активизма.

"Евразийцы тоже не сумели сохранить свою самостоятельность и под давлением Лангового стали сдавать свои ультра-активистические тенденции на положения, продиктованные ГПУ", — писал по этому поводу Э.О. Опперпут в 1927 году. (Цит. по: Флейшман Л. В тисках провокации. Операция "Трест" и русская зарубежная печать. М., 2003, с. 172.)

Просоветски настроенная группировка евразийцев во главе с П.П. Сувчинским сделала рупором своих идей газету "Евразия", выходившую в Париже в 1928—1929 гг. (одним из активных сотрудников ее был С.Я. Эфрон). Направление газеты вызвало резкие протесты П.Н. Савицкого, князя Н.С. Трубецкого и др., что привело в 1929 г. к расколу евразийства на правое и левое крыло. После закрытия "Евразии" в сентябре 1929 г. из-за отсутствия финансирования (деньги Сполдинга закончились) П.П. Сувчинский принимает решение ехать в СССР, для чего обращается за помощью к Максиму Горькому.

Вот как рассказывает об этом биограф С.С. Прокофьева:

"Засобирался в СССР и Пётр Сувчинский. Интеллектуальная задача евразийства — создание коллективными усилиями целостной, научно обоснованной и привлекательной концепции новой русской истории и культуры — была решена; теперь, если быть честным перед собой самим, оставалось лишь воплотить сложившиеся во временной, как казалось Сувчинскому, эмиграции взгляды в созидательной работе внутри страны. Сувчинский рвался обратно в Россию с начала 1920-х годов, но Прокофьев тогда упорно его отговаривал. Теперь сам Прокофьев считался советским специалистом, временно проживающим за рубежом.

Сувчинский, как и до него наш герой, обратился за советом к Горькому. 17 февраля 1930 года тот, используя старые большевицкие связи, написал генеральному секретарю ЦК партии, чем дальше тем больше становившемуся из теневого бюрократа абсолютным и непрекословным властителем, — Иосифу Сталину: «Считаю необходимым сообщить Вам письмо, полученное мною от Петра Петровича Сувчинского. Вместе со Святополк-Мирским Сувчинский был основоположником "евразийской" теории и организатором евразийцев. Летом 27 г. оба они были у меня в Сорренто. Это — здоровые энергичные парни, в возрасте 30—35 лет, широко образованные, хорошо знают Европу. Мирский показался мне особенно талантливым, это подтверждается его статьями об эмигрантской литературе и книгой о текущей нашей. <...> У него и Сувчинского широкие связи среди литераторов Франции и Англии.

У нас им делать нечего, но я уверен, что они могли бы организовать в Лондоне и Париже хороший еженедельник и противопоставить его прессе эмигрантов. <...> Далее — бывшие евразийцы могли бы в известной степени влиять и на французских журналистов, разоблачая ложь и клевету эмигрантов. <...>

Отвечая Сувчинскому, я не сообщу, что письмо его отправлено мною в Москву...»

Впоследствии Сувчинский всё ломал голову, почему ему, в Гражданскую войну не взявшему оружия в руки, в 1930 году отказали в восстановлении советского подданства, а князю Святополк-Мирскому, когда-то во главе добровольческих войск выбившему большевиков из Орла, позволили приехать в СССР, да ещё и печататься там в качестве официального советского критика (он в конце концов был арестован и погиб в 1938 году в заключении).

Если бы Сувчинский знал, что решение «оставить» его в качестве потенциального агента влияния в Западной Европе было принято самим Сталиным с подачи Максима Горького, на поддержку которого в деле возвращения он так рассчитывал!..

Но агентом влияния он не стал и журнально-газетно-издательской деятельностью после 1930 года уже не занимался".

(Вишневецкий И.Г. Сергей Прокофьев. М., 2009, с. 369—370.)

Тем временем журналист В.Л. Бурцев выступает в эмигрантской печати с разоблачениями против П.С. Арапова как советского агента. В конце лета 1930 г. Арапов уезжает в СССР, где его почти немедленно арестовывают — разоблаченный агент интереса для чекистов больше не представлял.

Провокатор Ланговой, успешно справившийся со своей миссией по внесению раскола и разложения в ряды евразийцев, прекращает свою деятельность и в 1931 г. отправляется в Иран в качестве советского военного атташе (в 1940 г. он тоже будет арестован и попадет на долгие годы в ГУЛАГ).

Тогда же, в 1931 году, С.Я. Эфрон начинает хлопотать о советском паспорте, не догадываясь, что ему предстоит повторить судьбу Арапова.

Tags: Гучковы, Марина Цветаева, П.С. Арапов, евразийство, история спецслужб, операция "Трест", русская эмиграция
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment