Ellenai (e11enai) wrote,
Ellenai
e11enai

Categories:

Нинон де Ланкло - куртизанка с умом философа. Часть 1



Когда в 1918—1919 гг. Марина Цветаева работала над циклом своих романтических пьес, среди ее замыслов была и пьеса о Нинон де Ланкло. Замысел тогда осуществлен не был, но в 1928 г. Цветаева вернулась к нему, набросав в рабочей тетради фрагменты не то будущей поэмы, не то большого стихотворения.

Думаю, что с личностью Нинон де Ланкло следует ознакомиться поподробнее. Единственное, что мне удалось раскопать о ней на русском языке — это книга Л. Иванова "Замечательные женщины с древнейших времен до наших дней" (Санкт-Петербург, 1906). Очерк "Нинон де Ланкло" из этой книги я воспроизвожу полностью, с сохранением особенностей авторского стиля и орфографии.

НИНОН ДЕ ЛАНКЛО

...Вот одна из самых очаровательных женщин XVII столетия, — имя которой и до сих пор осталось синонимом прелести, грации, ума и наслаждения, — воплощающая в себе все пороки и добродетели эпохи, когда весь мир с плохо скрываемой завистью смотрел на Францию, ставшую во главе цивилизованной Европы. Нинон де-Ланкло, прожившая 90 лет, на диво сохранившая до последнего вздоха все обаяние своего ума и красоты, превосходно характеризует великий век, век безумного легкомыслия и глубочайшей мудрости. Обладая наружностью дочери Лэды и Зевеса, ее страстным темпераментом и нежным сердцем, Нинон в то же время достойна занять место рядом с супругой Перикла, являясь для современников образцом тех качеств ума, которыми тогда могли похвастать немногие. Вполне независимая, свободная от предрассудков, она проводила жизнь, одинаково удовлетворяя потребностям сердца и ума, не справляясь с общественным мнением и презирая лицемерие. Она не хотела казаться лучше, чем была, но на самом деле была лучше, чем казалась. Смотря трезво на вещи, не создавая иллюзий, она считала любовь лишь прихотью тела, чем приводила в отчаяние своих многочисленных обожателей, горько жаловавшихся на ее непостоянство: зато друзья гордились ее дружбой, не будучи в состоянии послать ни одного упрека по адресу верной и преданной подруги. Прозвище «царицы куртизанок», данное Нинон, не вполне справедливо. Бесспорно, она была куртизанкой, но по необходимости, вследствие страстности своей натуры, не делая, однако, из этого профессии, как, например, Марьон де-Лорм. Деньги в ее жизни никогда не играли никакой роли; она не торговала своими прелестями, а дарила их тем, кто ей нравился, и откровенно прерывала связь, как только проходил каприз ее тела; она жила для любви, но не любовью. Если Нинон когда-нибудь и молилась, то вовсе не о том, чтобы Господь создал из нее «честную женщину», нет, она желала быть честным человеком. «Еще в детстве, — вспоминала она, — я часто задумывалась о несправедливости судьбы, предоставившей все права мужчинам и совершенно забывшей о нас, — с тех пор я стала мужчиною»!.. И это была правда. «Царица куртизанок», — так она действительно царила над ними, — обладала мужской силой духа. Сен-Эвремон не ошибся, сказав, что в ней счастливо соединились качества Эпикура и Катона. Легкомысленная куртизанка и глубокий философ, Нинон разбрасывала вокруг себя многое множество блестящих, тогда еще совсем новых идей, заслужив бессмертие наравне с ла-Брюйером и Мольером, так как они писали то, что она говорила. Ее салон, куда жаждали попасть самые выдающиеся люди того времени, чтобы насладиться красотой и беседой этой удивительной женщины, заставил померкнуть славу отеля Рамбулье, где все отличалось жеманством, тогда как здесь царили непринужденность и простота. Почему-то на Нинон не-Ланкло обыкновенно смотрят исключительно, как на «жрицу свободной любви», совершенно не замечая или, вернее, не желая замечать других ее достоинств, а между тем, как мы увидим ниже, она заслуживает лучшего к себе отношения.

Анна, или Нинон, — прелестное уменьшительное имя, данное ей в детстве, которое она навсегда сохранила, — была единственной дочерью туреньского дворянина Генриха де-Ланкло и его супруги, урожденной Ракони, из древней орлеанской фамилии. Слабая, хрупкая, похожая на изящную миниатюру, Нинон родилась в Париже 15 мая 1616 года. Ее отец, философ-эпикуреец, жил, как говорится, в свое удовольствие, мало заботясь о том, «что скажет свет»; мать — прямой контраст с мужем, — была женщина самых строгих правил, высокой нравственности и крайне религиозной. Она мечтала, что ее Нинон посвятит себя служению Богу и станет монахиней, но г-н де-Ланкло, не предполагая, что его дочь окажется некрасивой, горбатой или глупой, воспротивился желаниям жены и очень рано начал внушать девочке легкую и приятную философию, которую считал истинным благополучием и которая как нельзя больше пришлась по вкусу Нинон. Музыка, пение, танцы, декламация — словом, все изящные искусства стали ее любимыми предметами, и она делала в них такие быстрые успехи, что поражала учителей, называвших ее «восьмым чудом света». Научные занятия шли своим чередом, однако к ним она не чувствовала особенного влечения и мирилась как с необходимостью. Библиотека Нинон состояла из сборников стихотворений: элегических, любовных и шуточных и таких сочинений, как «Искусство нравиться и любить», «История знаменитых своим легкомыслием или любовью женщин» и многими другими в том же роде. Обладая изумительной памятью, она знала почти наизусть все прочитанные книги, огорчая мать вкусами, казавшимися греховодными женщине, проводившей время в постах и молитвах.


Религиозные войны, раздиравшие в эту эпоху Францию, не мешали «доброму городу» Парижу веселиться. В квартале Марэ существовал отель, носивший название «Дома Эпикура», где сосредоточивалось все, что было в столице самого прекрасного, изящного и богатого, чтобы наслаждаться всевозможными удовольствиями. Юная Нинон, казавшаяся прелестным розовым бутоном, готовым при малейшем ветерке распуститься, введенная отцом в «Дом Эпикура», сразу очаровала всех, и ее немедленно провозгласили самой красивой. С этим согласились все дамы, безропотно уступив первое место дочери г-на де-Ланкло; надобности в суде Париса не оказалось, и никакой войны не возгорелось, если не считать атак к руке и сердцу красавицы. Но ничто в мире не пугало молодую девушку, как законный брак. Связать свою свободу, подчинить себя мужчине казалось ей чудовищным покушением на собственное «я». «Женщина благоразумная не избирает себе мужа без согласия своего рассудка, как любовника без согласия своего сердца», — говорила она, а так как пока ни тот, ни другой не соглашались на подобный шаг, Нинон не нашла нужным идти против них. На красавицу смотрели как «на полное собрание человеческих совершенств»; самые хладнокровные влюблялись в нее, самым благоразумным она кружила головы. Отец был прав, не соглашаясь похоронить дочь в стенах монастыря.

К сожалению, г-ну де-Ланкло не удалось вполне насладиться житейскими успехами своей Нинон, он скончался, когда ей минуло 15 лет. За ним вскоре последовала и мать, моля Бога наставить ее дорогую девочку на путь истинный. Не достигнув еще и 16 лет, молодая девушка стала полной хозяйкой своих действий и весьма приличного состояния, оставленного отцом. Быть может, другая на ее месте и растерялась бы, но Нинон обладала достаточно твердым характером, чтобы разумно распорядиться и собой, и своим капиталом. Она обратила деньги в «пожизненную ренту», таким образом удвоив его, получая ежегодно 10 000 ливров, и так ловко и экономно вела дела, что всегда имела достаточно сбережений, которыми впоследствии поддерживала своих нуждающихся друзей.

«Изящная, превосходно сложенная брюнетка, с цветом лица ослепительной белизны, с легким румянцем, с большими синими глазами, в которых одновременно сквозили: благопристойность, рассудительность, безумие и сладострастие, ротиком с восхитительными зубами и очаровательной улыбкой, Нинон держалась с благородством, но без гордости, обладая поразительной грацией манер». Таков портрет, сделанный одним современником уже с 30-летней «царицы куртизанок». Можно себе представить, какова она была в 16 лет!

Несомненно, такая совершенная красавица не могла не привлекать к себе поклонников, и на первых порах, — если верить Сент-Эвремону, ее бывшему любовнику, другу и панегиристу, — и сама не шутя увлеклась герцогом Шатильонским, Гаспаром Колиньи, внучатым племянником великого адмирала, погибшего в Варфоломеевскую ночь. Когда он познакомился с Нинон, уже шли переговоры о его браке с Елизаветой Анжеликой де-Монморанси, сестрой герцога Люксембургского, но девица де-Ланкло была так хороша, так очаровательна, что Колиньи решил жениться на ней. Свои ухаживания он начал именно с этой целью и в течение трех недель вел себя удивительно скромно. Не делают любовницей ту, которую хотят назвать женой. Но вот однажды влюбленный явился в полнейшем отчаянии, объяснив, что отец настаивает на его браке с девицей де-Монморанси, тогда как сам он, Гаспар, влюблен в Нинон и лучше согласится умереть, чем потерять ее. Молодая красавица нашла, что отец совершенно прав, у нее нет ни малейшего намерения ссорить влюбленного с семьей, во-первых, потому, что между де-Монморанси и де-Ланкло слишком большая разница, а во-вторых, по ее мнению, «брак и любовь — это дым и пламя».

— Я и сама люблю вас, — призналась она пораженному такой откровенностью молодому человеку, — не моя вина, если в течение трех недель вы фантазировали о том, чего не могло быть на самом деле, и не угадали того, что само шло к вам в руки...

Колиньи не заставил повторять себе этого дважды и в тот же вечер воспользовался предоставленными ему правами. Но так как «женщины чаще отдаются по капризу, чем по любви», в один прекрасный день Нинон объявила, что ее каприз прошел, и любовники разошлись вполне мирно.




С каждым днем убеждаясь, что философия, когда-то внушаемая покойным отцом, самая приятная и легко применимая в жизни, Нинон всецело отдалась ей, сумев, однако, придать всем своим поступкам, даже самым рискованным, какую-то необыкновенную пристойность. «Скромность везде и во всем, — проповедовала она. — Без этого качества самая красивая женщина возбудит к себе презрение со стороны самого снисходительного мужчины». И Нинон жила, следуя этому мудрому правилу. Купив хорошенький домик в улице Турнелль, она собирала вокруг себя не только вздыхателей и обожателей, но и выдающихся по уму людей, привлекая их, как бабочек, ярким огоньком своего ума. Посетители ее салона получили прозвище «турнелльских птиц», которым гордились не меньше, чем посетители отеля Рамбулье кличками «дражайших» и «жеманниц». Дебарро, Буаробер, супруги Скаррон, Дезивто, Саразэн, Шапель, Сент-Эвремон и Мольер были постоянными гостями Нинон, променяв чопорный «салон Артенисы» на более естественный домик «царицы куртизанок». Все они смотрели сквозь пальцы на ее любовные похождения и с восторгом вслушивались в ее остроумные речи, проповедывавшие что-то новое, до тех пор не слыханное. В эту эпоху девица де-Ланкло познакомилась со знаменитой Марьон де-Лорм. Знакомство уже было готово перейти в тесную дружбу, когда один разорившийся вельможа, из отвергнутых поклонников Марьон, вступивший в ряды обожателей Нинон, очарованный скромностью юной красавицы, предупредил об опасности, угрожавшей ей от близости с продажной женщиной. Может быть, Нинон и не последовала бы предупреждениям своего нового поклонника, — она была слишком самостоятельна для этого, — если бы случай не подтвердил справедливости его слов. Всесильный кардинал Ришелье, привыкнув смотреть на женщин, как на товар более или менее дорогой, при посредстве Марьон де-Лорм прислал девице де-Ланкло 50 000 франков, надеясь этой суммой купить ее благосклонность. Увы, на этот раз «красный человек» ошибся в расчете. Нинон, до глубины души возмущенная подобной дерзостью, вернула деньги, заявив, что «она отдается, но не продается». И это была истинная правда. Она никогда не приняла, кроме цветов, ни малейшего подарка от своих многочисленных любовников, сосчитать которых невозможно. Мы назовем только тех, которые играли хоть какую-нибудь роль в жизни этой куртизанки-философа.

Одним из «капризов тела» Нинон, когда ей было уже 24 года, явился 19-летний граф Филибер де-Граммон. Стройный блондин под удивительно скромной внешностью — что главным образом и пленило де-Ланкло — скрывал порочные инстинкты, и красавица, думая отдаться ангелу, попалась в когти дьяволу. Быть может, потому-то он и пользовался ее расположением дольше других: «пороки, так же как и достоинства, иногда имеют свою привлекательность». Граф, пользуясь ласками красавицы, с такою же страстью пользовался и ее кошельком; в те времена было не редкостью, что мужчина, — а в особенности такой мот и кутила, как Граммон, — жил за счет любовницы. Этим, впрочем, дело не ограничилось. Однажды ночью, предполагая, что Нинон спит, — хотя она не спала, — молодой человек украл из ее шкатулки сто пистолей. Утром, уходя, граф как ни в чем не бывало нежно простился с любовницей.

— До свидания, — прибавил он.

— Нет, не до свидания, сухо ответила Нинон, — а прощайте...

— Почему? — удивился граф.

— Ответ в вашем кармане...

Юноша старался оправдаться, но она его не слушала. Нинон, «честный человек», не могла быть любовницей вора.

Мало-помалу слава о красоте, грации и изяществе де-Ланкло распространилась по всему Парижу. Модные и знатные дамы добивались знакомства с нею, чтобы, как они говорили, научиться от нее хорошим манерам. Матери не стеснялись ради той же цели приводить к ней своих дочерей, только что выпущенных из монастырей. К чести Нинон, она никогда не пускала их дальше передней, не желая, чтобы невинность дышала воздухом, отравленным страстью и зараженным легкомыслием.

Во время полнейшего расцвета славы этой замечательной женщины произошел эпизод, настолько же странный, насколько и любопытный, что мы считаем нелишним рассказать его. В один из вечеров, когда в салоне Нинон блестящее общество увлекалось оживленной беседой, хозяйке доложили, что какой-то незнакомец, не желающий назвать своего имени, хочет поговорить с ней о деле, не терпящем отлагательства. Нинон послала сказать, что у нее гости, и просила зайти в другой раз, но таинственный посетитель настаивал. Заинтересованная его настойчивостью, она извинилась перед гостями и приказала провести незнакомца в будуар. Вошел старичок, небольшого роста, весь в черном, без шпаги, довольно невзрачной наружности. Убедившись, что они одни, он заговорил:

— Вы видите перед собою существо, которому повинуются силы природы и который, если бы пожелал, обладал бы всеми благами земли, но он презирает их...

Подобное курьезное вступление смутило Нинон. Что надо этому чудаку от нее?.. Между тем, незнакомец продолжал, что он присутствовал при ее рождении и, располагая по собственному усмотрению судьбами всех людей, просит сказать, что она желает получить от него: высшее превосходство, несметные богатства или вечную красоту. Пусть она выбирает, что ей больше нравится, и может быть вполне уверенной, он сдержит свое обещание. Едва удерживая улыбку, слыша такие речи, Нинон выбрала последнее, поинтересовавшись, что она должна сделать для этого? Оказалось, — ровно ничего. Незнакомец попросил только, чтобы она написала свое имя на маленькой дощечке, которую вынул из кармана; прочтя его про себя несколько раз, он дотронулся коротенькой палочкой до левого плеча девицы и заявил, что ее желание исполнено. По его словам, она уже третья, которой он дарит вечную красоту, две первые были Клеопатра и Диана де-Пуатье.

— Мое имя Ноктамбюль, — прибавил он. — Сохраните в тайне нашу встречу... Мы с вами увидимся еще раз, но, увы, тогда, когда вам останется жить всего три дня...

С этими словами старичок, вежливо поклонившись, вышел из будуара, оставив хозяйку в полнейшем недоумении. Не могло, конечно, быть никакого сомнения, что г-н Ноктамбюль — маньяк, но его обещание действительно исполнилось. Нинон, прожившая почти целый век, даже в 80 лет привлекала поклонников своей красотой.


Портрет Нинон работы Пьера Миньяра.

Связь Нинон с герцогом Энгиенским, впоследствии великим Кондэ, завязавшаяся вскоре после битвы при Рокруа (1643), продолжалась всего несколько недель.

— Его поцелуи замораживают меня, — говорила она. — Когда он подает мне веер, кажется, что вручает маршальский жезл.

Венера принадлежала Марсу скорее из любопытства, чем по склонности, предпочитая ему Адонисов, зато «бог войны» навсегда остался ее другом, оказавшим немало услуг. Нинон имела массу врагов, завидовавших ее красоте, молодости и независимости, которые сумели убедить Анну Австрийскую, тогда регентшу Франции, положить конец распутству девицы де-Ланкло. Королева-мать тотчас же отправила к ней одного из своих приближенных предложить куртизанке добровольно уйти в монастырь кающихся девушек. Нинон запротестовала. Во-первых, она не девушка, а во-вторых, ей не в чем каяться.

— А уж если ее величеству непременно угодно упрятать меня в монастырь, — объявила она посланному, — передайте, что я с удовольствием скроюсь у кордельеров.

В те времена этот ужасный монастырь пользовался самой дурной славой. Пораженный придворный дословно передал ответ. Страшно разгневанная вдова Людовика XIII готова была прибегнуть к крайним мерам, когда великий Кондэ вступился за свою подругу и отвел угрозу, рассказав о том, что произошло между Нинон и Ришелье. Королева всегда ненавидела кардинала, куртизанка пренебрегла им, — и этого было совершенно достаточно, чтобы регентша закрыла глаза на остальное. По городу распространились слухи, что девице угрожает тюрьма или изгнание, и в этот вечер многие постоянные посетители блистали своим отсутствием. Прогуливаясь по бульвару, некоторые, всегда держащие нос по ветру, делали вид, что не замечают Нинон; однако когда великий  Кондэ, поравнявшись с ее экипажем, остановил свой, вышел и с почтительным поклоном осведомился о здоровье прелестной женщины, — декорация моментально переменилась: куртизанка не успевала отвечать на льстивые поклоны.

Маркиз де-Савинье, муж знаменитой писательницы, также воздал должное красоте и уму де-Ланкло, но не сумел удержать очаровательную змейку, выскользнувшую из его неловких рук в объятия маркиза Эдма де-ла-Шатра, одного из самых красивых вельмож молодого двора Людвика XIV. Нинон, такая непостоянная до сих пор, совершенно изменилась. Чтобы не огорчать нового любовника — настоящего Отелло — она нигде не показывалась и никого не принимала. Де-ла-Шатр в свою очередь, чтобы иметь возможность постоянно наблюдать за ветреницей, поселился напротив ее дома. Однажды ночью он увидел свет в ее окне. Очевидно, дело нечисто!.. Чтобы убедиться в подозрениях, ревнивец решает внезапно появиться в комнате изменницы, надеясь уличить ее. Он быстро оделся, но впопыхах вместо шляпы с такою силой нахлобучил на голову серебряный кувшин, что еле освободился. Объяснения Нинон его не удовлетворили, и, мучимый ревностью, вернувшись домой, он захворал. Тронутая подобным выражением любви красавица обрезала свои роскошные волосы и послала любовнику как доказательство ее желания принадлежать только ему. Эта жертва ускорила выздоровление маркиза, лихорадка прошла. Нинон поспешила к возлюбленному и провела наедине с ним целую неделю. Египтянка Родопа и фараон Амазис, ухитрившиеся когда-то устроить любовную ночь, продолжавшуюся двое с половиной суток, в сравнении с девицей де-Ланкло и маркизом де-ла-Шатром кажутся детьми! Но, увы, ничто не вечно под луной! Маркиз, командовавший каким-то кавалерийским полком, неожиданно получил приказ выступить в Германию для соединения с войсками маршала Тюрения и герцога Энгиенского. Необходимо ехать, бросив все, что любишь. Желая во что бы то ни стало удержать любовницу, ревнивец потребовал, чтобы она выдала ему вексель такого содержания: «Париж. Число. Год. Клянусь остаться верной маркизу Эдму де-ла-Шатру». Де-Ланкло охотно подписала, и маркиз отправился на поле брани. Две недели спустя красавица стала любовницей графа де-Миоссана. Но ее нельзя обвинять: слепой случай заставил Нинон, быть может, первый раз в жизни не сдержать своего слова.

По отъезде де-ла-Шатра де-Ланкло не выходила из дому. Как-то ей доложили, что граф де-Миоссан желает засвидетельствовать ей свое почтение. Нинон решилась принять его, предупредив, что при первом любовном слове без жалости прогонит молодого человека. Это произошло в августе. Стоял душный вечер, который должен был неминуемо окончиться грозой. Нинон нервничала, но старалась улыбаться, при первом же ударе грома потеряла самообладание. Граф взялся за шляпу, однако куртизанка сама удержала его. Она боялась во время грозы остаться одна. Чтобы не видеть блеска молнии, красавица спустила все занавеси и прижалась к юноше, ища у него защиты от грозы... Гроза прошла. Де-Ланкло даже и не заметила ее, скрываясь в объятиях своего нового любовника. Совершенно успокоенная его ласками, она вдруг в середине ночи громко расхохоталась:

— Славный векселек у де-ла-Шатра!..

И Нинон рассказала де-Миоссану историю с векселем; граф передал этот анекдот своим друзьям, те своим, и скоро весь Париж повторял слова Нинон, обратившиеся позднее в поговорку, при желании посмеяться над доверчивыми глупцами. Де-ла-Шатр, узнав обо всем, послал Нинон ее вексель с припиской: «Уплачено после банкротства».

В один прекрасный день граф д’Эстрэ, гуляя с аббатом д’Эффиа, братом несчастного Сен-Марса, увидели Нинон и оба страстно влюбились в нее. И тот и другой были одинаково молоды и красивы и де-Ланкло одинаково симпатизировала обоим, придумав великолепное средство, чтобы не сердить друзей: одного она ласкала днем, другого ночью. Результатом их сотрудничества явился младенец мужского пола. Так как каждый из любовников претендовал на почтенный титул отца, истина, тщательно скрываемая куртизанкой, открылась.

— Я не сомневаюсь, — сказала она, — что мой сын принадлежит одному из вас, но которому, и сама не знаю!..

Чтобы решить этот курьезный спор, любовники надумали довериться судьбе: кто на костях выкинет большее количество очков, тот и будет считаться отцом малютки. В присутствии родильницы бросили кости, и судьба улыбнулась графу д’Эстрэ. У него оказалось 14 очков, тогда как у противника всего 11.

— Я тоже хочу быть отцом! — вопил раздосадованный аббат. — Нинон, вы должны дать мне другого сына!..

— Все, кроме этого, — рассмеялась куртизанка. — С меня довольно и одного!..

Увы, она имела еще двоих детей, о которых скажем в свое время. Де-Ланкло не отличалась материнскими чувствами, — нельзя обладать всем, — и справедливость требовала, чтобы она была за это наказана. Граф д’Эстрэ воспитал ребенка, получившего фамилию де-ла-Бюсьер. Он блестяще служил во флоте, дойдя до чина капитана. Как же относилась Нинон к своему сыну, не знавшему, впрочем, истории своего рождения? Раз в год она принимала его, как совершенно постороннего, играла на лютне, которые он считал долгом дарить ей при каждом визите, и, поболтав кой о чем, прощалась. Это были не мать и сын, а музыкантша и поставщик лютней.

Следующим любовником 33-летней красавицы, после родов ставшей еще интереснее, был маркиз де-Виларсо. Связь его с Нинон породила анекдот, которым воспользовался Мольер в своей «Графине Эскарбаньяс». Маркиз был женат на очень недалекой, но чрезвычайно ревнивой особе. Узнав, что ее супруг увлекся прославленной куртизанкой и бежал с ней из Парижа как раз в самый разгар Фронды, она рвала и метала, сильнее раздувая скандал, о котором и так всем было хорошо известно. Однажды на вечере маркиза пожелала представить гостям своего сына. Тринадцатилетний наследник фамилии появился в сопровождении наставника. Чтобы похвастать образованием своего отпрыска, мать предложила наставнику задать ему несколько вопросов по истории, что тот и сделал, обратившись к мальчику на латинском языке:

— Кто был преемником Беллуса, царя ассирийского?..

— Нинус! — быстро ответил юный маркиз де-Виларсо.

— Нинус?! — воскликнула не понимавшая латыни маркиза, которой всюду слышалось имя любовницы ее мужа. — Откровенно говоря, я не сочувствую, сударь, что вы осведомляете моего сына о безумии его отца!..

Тщетно наставник старался доказать, что Нинус и Нинон ничего не имеют общего между собой, маркиза не слушала его и на утро прогнала. Де-Ланкло, узнав об этом, хохотала до слез, а затем послала несчастному наставнику, выгнанному на улицу, 500 ливров с запиской «От Нинон за Нинуса».

(Окончание следует.)

Tags: Нинон де Ланкло
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments