Ellenai (e11enai) wrote,
Ellenai
e11enai

Categories:

Ходасевич о "Сонечке"



Тревожный март 1938 года. Над Европой сгущаются тучи.

Владислав Ходасевич, ведущий раздел литературной критики в парижской газете "Возрождение", публикует рецензию на 3-й номер нового журнала "Русские записки", выделяя "Повесть о Сонечке" Марины Цветаевой.

Журнал "Русские записки" был своеобразным дополнением к "Современным запискам" и редактировался теми же лицами. Возник он в 1937 году по инициативе бывшего эсера М.Н. Павловского, жившего в Шанхае. По замыслу Павловского, журнал должен был стать мостом между столицей Русского Зарубежья и Дальним Востоком. В выходных данных первых трех номеров стояло: "Париж — Шанхай". Позднее редактирование журнала перешло к П.Н. Милюкову.

Марина Цветаева опубликовала в "Русских записках" эссе "Пушкин и Пугачев" и первую часть "Повести о Сонечки" В 1939 году журнал закрылся из-за недостатка средств, в результате чего вторая часть повести напечатана не была.

В электронной форме журнал "Русские записки" доступен здесь: http://www.emigrantika.ru/bib/341-pom




Владислав Ходасевич

КНИГИ И ЛЮДИ

"Русские Записки" книга 3-ая

Поистине, «есть от чего в отчаянье придти!» В статье о последней книжке «Современных записок» я с огорчением указывал на постоянную в этом журнале чересполосицу, на то, что читателю все время приходится иметь дело с отрывками, началами, продолжениями, окончаниями. Помнится, я даже намеревался в пример «Современным запискам» поставить «Русские», в которых безногих или безголовых торсов было как будто меньше, но почему-то не написал этого, и вижу теперь, что хорошо сделал.

В третьей книжке «Русских записок» — продолжение «Жизни Данте» Д.С. Мережковского (о котором — лишь одно маленькое, предварительное замечание; откуда берет Д.С. Мережковский такие ужасные переводы дантовых стихов?), затем — начало «Повести о Сонечке» Марины Цветаевой, и наконец — просто отрывок из темирязевского романа «Тяжести»; из того самого романа, отрывки которого печатались уже в «Современных записках», из-за чего у читателя окончательно начинает пестрить в глазах и мутиться в уме, потому что ему неведомо, какое отношение имеют эти отрывки к тем, что чему предшествует, — а разобраться все-таки хочется, потому что роман с разных точек зрения задевает и интригует. В конце концов так и остаешься в недоумении, в котором, конечно, отнюдь неповинен автор, и не можешь составить себе даже приблизительного понятия ни о замысле автора, ни о цели и смысле многих его приемов, ни даже просто о том, кто здесь главные действующие лица и кто — второстепенные. Единственная вещь, напечатанная полностью, это — небольшой рассказ Ар. Фатеева «Секретное венчание» — о воображаемом или предполагаемом браке Екатерины II с Потемкиным. Но, говоря по совести, как раз эта-то вещь и могла бы с успехом уступить место кому-либо другому; это — плохая история и еще худшая беллетристика, скучная своей грамотностью — при отсутствии настоящей добротности, и непритязательностью, которая не заменяет простоты. Такую беллетристику З.Н. Гиппиус некогда вполне точно определила словом «никакая». Время ее прошло вместе с зелеными книжечками «Литературного приложения» к «Ниве», а то и самой «Нивы», где этот рассказ напечатали бы с иллюстрациями Самокиш-Судковской.

Впрочем, «Повести о Сонечке» Марины Цветаевой я решусь посвятить несколько строк, хотя из нее напечатана только первая половина. Общий характер этой вещи, мне кажется, можно считать уже вполне определившимся. Это — один из тех литературных портретов, в которых Марина Цветаева за последние годы обрела себя, как прозаик, и обнаружилась настоящим мастером. Тема, по существу мемуарная, в них разработана при помощи очень сложной и изящной системы приемов — мемуарных и чисто беллетристических. Таким образом, оставаясь в пределах действительности, Цветаева придает своим рассказам о людях, с которыми ей приходилось встречаться, силу и выпуклость художественного произведения. Из таких портретов (они почти все были помещены в «Современных записках) наиболее удались посвященные историку Д.И. Иловайскому, поэту Максимилиану Волошину и в особенности — Андрею Белому. Сонечка Голлидэй, о которой речь идет на сей раз, не принадлежала к числу людей с большою известностью. Это была молоденькая актриса так называемой «Вахтанговской» студии Художественного театра, той самой, которая главным образом прославилась постановкою «Принцессы Турандот». «Коронная» роль Сонечки была в инсценировке «Белых ночей» Достоевского. Кажется, кроме этой роли она ничем особенным себя на театре не показала. Цветаева, однако, и не пишет о ней именно как об актрисе. Она дает общий, «человеческий», то есть театрально-житейский образ, преимущественно все же именно житейский. Этому образу она придает черты до крайности индивидуальные, что составляет естественное следствие изощренной наблюдательности, которая в свою очередь есть некая дань любовного, почти влюбленного восхищения и удивления Сонечкой. Таким образом, из-под пера Цветаевой ее героиня выходит вполне сама по себе, сохраняет всю свою личную, человеческую неповторимость. И в то же время (мне кажется, это случилось не только помимо воли, но даже и без ведома самой Цветаевой) очерк приобретает значение несколько более расширенное. В лице Сонечки Голлидэй начинаешь распознавать черты, очень знакомые даже тем, кому, как мне, например, сама Сонечка вовсе не была ведома. Девушек этого стиля, этого внешнего и душевного склада было немало в предвоенной Москве — именно в Москве: потому что в Петербурге, не говоря о провинции, были похожие на них, но совсем таких не было. Я говорю — девушек, потому что хоть они имели по многу любовных историй и даже выходили замуж (всегда, впрочем, ненадолго) — все оставалось в них что-то девическое, почти даже детское. Сама Сонечка появляется в поле нашего зрения уже в большевистские годы, но это лишь частный случай, отчасти даже ее выводящий из общего ряда. Расцвет же и как бы нашествие этих девушек относится именно к предвоенной поре. Все они имели отношение к театру: состояли ученицами либо драматических, либо танцевальных студий. Опять-таки: танцевальных, а не балетных, потому что обучались не классическому балетному искусству в Императорском театральном училище, а модернизованным (или эллинизированным) танцам последунканской эры в частных студиях Е.И. Книппер, гр. А.А. Бобринского и т.д. До настоящей сценической деятельности, кажется, ни одна из них не дошла, так что Сонечка и тут — вроде исключения, хотя и ее театральный век оказался недолгим, почти минутным. С театральной точки зрения их жизнь проходила в надеждах, мечтаниях и исканиях, — а потом как-то сразу вдруг обрывалась. Настоящих артисток из них не вырабатывалось и не могло выработаться, не потому, что они все были бездарны (совсем нет, были очень одаренные, как та же, например, Сонечка), а потому, что театральное искусство, как всякое другое, требует желания и умения трудиться, обязывает к очень строгой внутренней дисциплине. Меж тем, трудиться они не столько не хотели, сколько не умели, о дисциплине же решительно не догадывались, а если бы кто-нибудь с ними заговорил об этом, они бы обиделись, а человека такого сочли бы сухарем и педантом. Именно отсутствие дисциплины составляло в них самую суть. Им порой удавалось сказать что-нибудь тонкое, меткое, острое, но мыслить последовательно они считали ниже своего достоинства, перескакивали с предмета на предмет и любили строить свои силлогизмы на случайных, нередко — звуковых ассоциациях — по созвучию слов. Они были детски взбалмошны. С возрастом взбалмошность превращалась в неврастению, в зачатки истерии. Они умели веселиться до слез и начинали вдруг улыбаться, позабыв, о чем плачут. Они были слезливы и смешливы. Они любили чужих детей и неспособны иметь собственных. Все были хорошенькие, но ни одна не была красива вполне. Они были влюбчивы, но несчастны в любви, потому что в них тоже влюблялись за их хрупкую прелесть, но влюблялись несерьезно и вскоре от них убегали, либо легко меняли их одну на другую, потому что при всем стремлении к оригинальности, при настоящем даже своеобразии каждой, — в конечном счете все они были совершенно одинаковы. Именно такова, по рассказу Цветаевой, и Сонечка Голлидэй, ее героиня. Даже — вплоть до мелких и как будто случайных подробностей: все, как одна, любили яблоки (в особенности, крепкие и кислые), а в особенности — орехи. Все были бедны и добры, готовы отдать последнее. Любили — и не умели наряжаться (да и не на что было). Все изящным своим убожеством напоминали Миньон и Золушек, все сами были — точно выхвачены из сказки: маленькие эфемериды. Ну, все были немножко еще и притворщицы: сплетение правды и притворства составляет суть сцены или, по крайней мере, сценического быта, который они очень скоро и легко воспринимали, хотя настоящими актрисами так и не делались никогда. Посмеявшись, поплакав, вдоволь нацеловавшись, проблистав крылышками, они куда-то одна за другой исчезали, сходили с жизненной сцены, как с театральной. Черта очень грустная, за сердце хватающая; они часто были физически недолговечны. Внезапно и быстро умирали, некоторые кончали с собой. Судя по некоторым намекам, такова же была и судьба цветаевской героини — но о ней мы узнаем из второй половины этого прелестного очерка.

Той же Сонечке Голлидэй, ряду маленьких эпизодов, с ней связанных, посвящены и стихи Цветаевой — лучшие, разумеется, стихи в этой книжке «Русских записок». Они написаны еще в 1919 г., и Цветаева хорошо делала, что их не печатала до сих пор: при всех своих достоинствах они имеют существенный недостаток: они непонятны без того обширного комментария, которым к ним служит «Повесть о Сонечке». В сущности, без комментария они даже и лишаются этих достоинств — остается от них только смутная магия слов, звуков. Таких стихов, написанных «на случай» и «для себя», выявленных в жизни обстоятельствами, известными только самому поэту, очень много было у Блока. Но он их печатал без пояснений, тоже «для себя» — а это уже хуже, ибо можно для себя писать, но нельзя для себя печатать. Эти стихи, при всех частных достоинствах, составляют огромный балласт в собрании его сочинений. Однажды он признался мне, что многих из них уже сам не понимает, потому что из памяти улетучились поводы их возникновения и улетучилось специфическое значение многих образов и даже отдельных слов, которые в них встречаются.

Как всякий художник, изображая своих героев, Цветаева вольно или невольно в то же время изображает себя. Она это делает даже именно «вольно», потому что себе самой отводит очень много места в своих воспоминаниях. Таким образом, из многих портретов, ею нарисованных, складывается еще и портрет ее самой. К нему мы надеемся вернуться — может быть, по поводу обещанного окончания «Повести о Сонечке».


"Возрождение", № 4124, 25 марта 1938 г., с. 9.


Рецензия В. Ходасевича на 2-й номер журнала с "Пушкиным и Пугачевым": http://www.emigrantika.ru/bib/402-pom

Tags: Марина Цветаева, Сонечка Голлидэй, Ходасевич, газета Возрождение, русская эмиграция, старая периодика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments